Когда репетиция наконец отгремела свое, Эгон отвел меня в сторону и сказал:

— Этот тенор совершенно невозможен.

— Он еще зеленый. Необученный. Я сам его натаскаю.

— Это не поможет.

— Я довольно талантлив, знаешь ли. Думаю, я смогу отучить его от прискорбных выходок.

— И пропускать свой выход? Привить изысканность? С этим то ты что можешь сделать?

— Я думал это по твоей части, Эгон.

— М-да, но он так немузыкален, он даже ритм не чувствует. — Эгон кстати тоже, но я решил не упоминать этого.

— Ну-ну, это только первая репетиция. Дай ему шанс, он исправится.

— Да ни в жизнь, и не в жизни всего человечества.

— Lieber [^1] Эгон, где же твой прирожденный оптимизм?

— У меня его нет, Я венец. — Может мне и не нравилось его неловкое дирижёрство, но его вязкое чувство юмора было мне по душе. Я повторил, что нам правда надо дать этому бедному парню настоящий шанс. Эгон скептически на меня посмотрел, а Полина, ловившая каждое наше слово, предалась лирическим воспоминаниям своей последней роли мадам Баттерфляй в Брюсселе. Ее партнером был шикарный молодой мексиканец Хорхе Альворадо, метр восемьдесят ростом, до тридцати лет, голос его был теплым как Неаполитанское солнце. — Это все конечно замечательно, cara [^2], — сказал я. — Но он участвовал лишь в одной репетиции.

— Еще одна такая же — и мы всë. — ответила она.

— В смысле, отменяете, покидаете спектакль? А как же контракты?

— Мы не подписывались на любительское мероприятие. Не ждите, что я до смерти замучаю себя репетициями ради смешка какого-то продавца обуви.

— Машин, вообще-то. Он продает машины.

— Еще хуже. То есть он загрязняет атмосферу. — сказал Эгон. — Ему нет места в опере.

— Эгон, нам правда нужно быть терпеливыми.

— Warum [^3]?

— Ну например ради контрактов. К тому же, к концу репетиции у Ричарда стало получаться немного лучше.

— Лучше не всегда значит хорошо, — ответила Полина.

— Если вы и правда так считаете, вам стоит поговорить с начальством сейчас, пока есть время найти замену.

— Ох, идиот Дженнингс ничего в этом не смыслит. — В словах Эгона было зерно истины. Роджер Дженнингс работал режиссером в Опере Калгари, потому что помог местной компании, занимающейся хранением зерна, получить прибыль. Совет попечителей, в своей безграничной мудрости, без сомнений, думали, что он сделает то же самое с оперой. В скором всякие иллюзии развеялись, и они поняли, что им достался весьма посредственный менеджер. — Я волнуюсь, что подними мы эту тему с Дженнингсом, — сказал Эгон. — он найдёт кого похуже.

— Увы, очень даже вероятно.

— И что нам делать? — спросила Полина.

— А что, если, в ближайшие пару дней мы сосредоточимся на втором акте, где не нужен тенор, а я пока я усиленно позанимаюсь с Ричардом? Как знать, может случится чудо.

— Или не случится, — сказала Полина.

Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом приводила меня в ужас. И как же я собирался превратить неповоротливого мужчину средних лет во что-то хоть отдаленно напоминающее молодого любовника в опере Пуччини?

Ричард упорно сопротивлялся, не из-за высокомерности или подлости, а из-за своей полной необученности. Он раньше занимался только пением и музыкой, а не актерским и не сценическим искусством. Актерское мастерство, простое, как могло бы показаться несведущим людям, на самом деле сложная эфемерная наука. Этим невозможно овладеть за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда, что актер, по сути, просто реагирует на обстоятельства вокруг. Все, что ему нужно сделать это раствориться в ситуации и реагировать соответственно, но это было за гранью его понимания. Он возвращался к своему позированию и позерству. Я ждал – умирал о желания – увидеть краткую мимолетную, но правдоподобную игру. Напрасно, увы, совершенно напрасно.

Сквозь трясину моего уныния сверкнул проблеск надежды. Ричард хорошо усваивал практические советы. Он мог следовать простым и ясным указаниям, при условии, что они не были такими абстрактными как «правдоподобная игра». Я смог отучить его петь в сторону от зрителей. Он научился вставать боком так, чтобы казалось будто он обращается к партнеру, но слова доносились до публики. Он даже бросил непонятную склонность к механичности и безэмоциальности робота.

Спустя три дня усердной работы он больше не казался таким не опытным и неуместным. Но стал ли он пылким любовником? Стал ли убедительным Пинкертоном? И близко нет.

[1] Lieber — с нем. «дорогой» (обращаясь к человеку). — Прим. пер.

[2] Cara — с исп. «дорогая». — Прим. пер.

[3] Warum — с нем. «зачем». — Прим. пер.