Операленд

Иан Страсфогель

Когда репетиция наконец приблизилась к завершению, Эгон отвел меня в сторонку и сообщил:

— Этот тенор совершенно безнадежен.

— Согласен, он сырой, не обученный. Но я с ним позанимаюсь отдельно.

— Не поможет.

— Знаешь, я ведь довольно неплох в своем деле. Полагаю, самые вопиющие промахи вполне могу сгладить.

— Да? А что будешь делать с тем, что он даже вовремя вступить не может? И что совершенно не различает нюансов?

— Думал, это скорее по твоей части.

— Na ja, но этот тип настолько немузыкален, что даже не попадает в ритм.

Вообще-то, и сам Эгон не попадал, но об этом я предпочел умолчать.

— Ну серьезно. Это же только первая репетиция. Дай ему шанс, он научится.

— Нет, нет, и нет. Ни за что на свете!

— Lieber Egon, и где же твой врожденный оптимизм?

— Нет у меня никакого оптимизма. Я родом из Вены.

Пусть мне и не нравилось то, как неуклюже он дирижирует, однако мне определенно доставляло удовольствие его извращенное чувство юмора. Я повторил что нам стоит дать бедному малому шанс. Эгон, похоже, был настроен скептически, а Полина, которая до этого ловила каждое наше слово, стала в красках расхваливать свою последнюю брюссельскую «Мадам Баттерфляй», где ее партнером был прекрасный молодой мексиканец, Хорхе Альворадо — шесть футов роста, нет еще и тридцати, а голос теплый, будто солнце Неаполя.

— Все это прекрасно, cara, — ответил я, — однако у нас только первая репетиция.

— Если еще хоть одна пройдет так же, мы уйдем, — ответила она.

— В смысле насовсем? Уйдете из шоу? А как же контракты?

— Мы не подписывались на такую самодеятельность. Не думаете же вы в самом деле, что я буду до упаду репетировать лишь бы позабавить какого-то продавца обуви?

— Не обуви, а машин. Он торгует машинами.

— Еще хуже. Он же загрязняет атмосферу, — сказал Эгон. — Ему определенно не место в опере.


— Эгон, нам и вправду стоит проявить терпение.

— Warum?

— Прежде всего, контракты уже подписаны. А кроме того, ближе к концу репетиции у Ричарда стало получаться гораздо лучше.

— «Лучше» вовсе не значит «хорошо», — заметила Полина.

— Если вы так настроены, вам стоит поговорить с организаторами пока еще есть время найти ему замену.

— Ach, этот идиот Дженнингс ничего не смыслит.

И тут Эгон был прав. Роджера Дженнингса взяли на должность руководителя «Калгари Оперы», потому что он помог местной зерновой компании навариться. Совет попечителей, с присущей им безграничной мудростью, бесспорно думал, что и для оперы он провернет то же самое. Вскоре они, однако, разуверились, и все, что им досталось — это бездарный менеджер.

Эгон продолжил:

— Боюсь, что если попросим Дженнингса, то он найдет кого-то еще хуже.

— Увы, это и правда возможно.

— Так что же нам делать? — спросила Полина.

— А давайте так. Следующие пару дней будем плотно работать над вторым актом — там тенор не нужен. А я тем временем усиленно позанимаюсь с Ричардом в частном порядке. Кто знает? Может произойдет чудо.

— А может и нет, — возразила Полина.

Перспектива частных уроков с Ричардом наводила на меня ужас. Как, скажите на милость, превратить бормочущего стареющего типа хотя бы в слабое подобие юного любовника Пуччини?

Ричард всю дорогу мне сопротивлялся. И не потому, что был высокомерен или несговорчив, а лишь в силу своей абсолютной неподготовленности. До сих пор он занимался только пением и музыкой, и никогда не брал уроков актерского мастерства или пластики. Игра же, какой бы легкой она ни казалась непосвященному — это сложная, трудно постижимая дисциплина. Этому не обучишься за ночь. Я пытался убедить Ричарда, что играть — значит просто реагировать, что актер должен всего лишь раствориться в заданной ситуации и естественным путем на нее откликаться, однако это было выше его понимания. Он неизменно возвращался к привычному позированию, даже позерству. Я жаждал — до боли — хоть проблеска правдоподобия и реалистичности. Однако тщетно. Увы, совершенно тщетно.

В поглотившую меня бездну отчаяния все же проникла пара лучей надежды. Ричард довольно хорошо усваивал практические советы. Ему вполне под силу было выполнять четкие и простые инструкции, если речь в них не шла о таких неосязаемых вещах, как «правдоподобие и реалистичность». Мне удалось отучить его петь, глядя за кулисы. Он научился поворачиваться под таким углом, что казалось, будто он обращается к партнеру, тогда как на самом деле смотрел на зрительный зал. Он даже отказался от своей шокирующей привычки внезапно начинать двигаться будто робот.

Спустя три дня тяжелой работы он уже не казался таким сырым и неуместным. Однако стал ли он пылким юным любовником? Или убедительным Пинкертоном? Едва ли.