Ян Страсфогель «Опералэнд»

Когда репетиция наконец-таки закончилась, Эгон отвёл меня в сторонку и сказал:


‒ Он поёт просто отвратительно.


‒ Да, фальшивит. Но он же ещё новичок. Я дам ему несколько уроков.


‒ Бесполезно.


‒ Мне лучше знать. Думаю, мне удастся отшлифовать его голос.


‒ А что насчёт вступления, которое он не сумел исполнить? С этим как быть?


‒ Вообще-то я думал, это по твоей части, Эгон.


‒ Na ja1, но этот человек просто не чувствует музыку, он даже не может попасть в ритм.
---- 1 Ну да (нем.). ----

«Кто бы говорил», ‒ подумал я, но вместо этого сказал: ‒ Да ладно тебе, это всего лишь первая репетиция. Дай ему ещё один шанс. Он исправится.


‒ Нет, нет, нет и ещё раз нет!


‒ Lieber Egon2, куда же подевалось твоё врождённое жизнелюбие?
---- 2 Милый Эгон (нем.). ----

‒ У меня его отродясь не было. Я ведь родом из Вены.


Хотя я и считал, что Эгон как дирижёр был не очень, но тем не менее чувство юмора у него было превосходное. Я повторил, что мы должны дать этому бедолаге ещё одну попытку. Эгон недоверчиво взглянул на меня, но тут Полина, у которой всегда ушки на макушке, вдруг начала расписывать своё последнее выступление в «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, где её сопровождал красавчик мексиканец Джордж Альворадо, высокий молодой человек, с голосом словно тёплое неаполитанское солнышко.


‒ Всё это замечательно, cara3, ‒ сказал я, ‒ но это всего лишь наша первая репетиция.
---- 3 Моя милая (исп.). ----

‒ Ещё одна такая репетиция и мы уйдём, ‒ парировала Полина.


‒ Уйдёте? Насовсем? А как же ваши контракты?


‒ Мы не подписывались на вечер встреч певцов-любителей. Вот уж не думала, что буду твердить одно и то же как попугай, просто чтобы повеселить какого-то продавца обуви.


‒ Вообще-то, машин. Он продаёт автомобили.


‒ Тем хуже. Он буквально загрязняет нашу атмосферу, ‒ сказал Эгон. ‒ Ему не место в опере.


‒ Эгон, нам просто нужно набраться терпения.


‒ Warum?4
---- 4 Почему же? (нем.). ----

‒ Хотя бы потому, что контракт уже подписан. Да и под конец репетиции Ричард, кажется, спел лучше.


‒ Лучше не значит хорошо, ‒ вставила своё Полина.


‒ Что ж если так, то ведь ещё не поздно попросить начальство о замене.


‒ Ой, да этот недоумок Дженнингс всё равно ничего не поймёт.


Тут Эгон был прав. Роджера Дженнингса взяли на должность директора оперы в Калгари, так как он когда-то помог местной компании по заготовке зерна подзаработать деньжат. Совет директоров по своей святой наивности подумал было, что он подсобит таким образом и опере. Однако вскоре их иллюзии рассеялись, и они поняли, что столкнулись с самым обыкновенным главнюком.


‒ Я боюсь говорить с ним на эту тему, ‒ сказал Эгон. ‒ Он найдёт нам кого-нибудь ещё хуже.


‒ Да уж, вполне возможно.


‒ Так что же нам делать? ‒ спросила Полина.


‒ У меня есть идея. Следующие несколько дней вы прогоните второй акт, там голос совсем не нужен, а я пока хорошенько поработаю над Ричардом. Кто знает, может произойдёт чудо.


‒ А может и нет, ‒ сказала Полина.


Я содрогался от мысли, что мне необходимо провести несколько дней с Ричардом, давая ему уроки пения. Каким же образом я превращу этого неуклюжего мужлана хотя бы в тень молодого любовника из оперы Пуччини?


Ричард не особо следовал моим указаниям, не потому, что он был слишком высокомерным или вредным, нет, он просто был ещё новичком. Он обучался лишь пению, но не актёрскому мастерству или сценическому движению. А актёрское искусство, каким бы простым на первый взгляд оно не показалось, это сложная и тонкая дисциплина. Ей нельзя овладеть за один вечер. Как бы я не пытался убедить Ричарда в том, что актёрское искусство – это, по сути, взаимодействие с публикой, что настоящий артист должен уметь раствориться в своей роли и естественно соответствовать ей – всё эти наставления прошли мимо ушей. Ричард вёл себя наигранно и жеманно. Я очень хотел хотя бы на миг увидеть естественность и непринуждённость его движений. Но, увы, так и не увидел.


В эту трясину безысходности иногда проникал слабый луч света. Ричард неплохо усваивал практические советы. Он следовал ясным и простым указаниям до той поры, пока дело не доходило до таких абстрактных понятий как «естественность» и «непринуждённость». Я запретил ему распеваться за кулисами. Ричард научился следить за собой и, выступая перед публикой, обращался уже к своему партнёру. Он больше не двигался как робот и даже оставил все эти свои ужимки.


Спустя три дня тяжёлой работы, Ричард, казалось, уже меньше фальшивил и даже местами попадал в ритм. Превратился ли он при этом в пылко влюблённого молодого человека? Стал ли самоуверенным Пинкертоном? Как бы не так.