Наконец репетиция подошла к концу. В зале еще дрожали ее отголоски, когда Эгон отвел меня в сторонку и заявил.
- Тенор никуда не годится.
- Он новичок. Слабо подготовлен. Но я позанимаюсь с ним индивидуально.
- Вряд ли это поможет.
- Я разумный человек, вы же знаете. Думаю, мы устраним серьезные огрехи.
- Он поздно вступает, да и утончён не слишком. Как с этим быть?
- Я полагал, Эгон, что это, как раз, по вашей части.
- Na ja, да только наш герой не очень музыкален, даже темп не держит.
У Эгона самого было рыльце в пушку, но я не стал напоминать ему об этом.
- Послушайте, прошла всего одна репетиция. Дадим ему шанс; он все исправит.
- Ни за что не исправит. Хоть всю жизнь с ним занимайся.
- Lieber Эгон, где же ваша вера в успех?
- Я вЕнец. Откуда ей взяться?
Его дирижерская техника была довольно неказистой и это не могло нравиться, но вот такое, выдержанное чувство юмора меня в нем подкупало. Я снова повторил, что нам ничего не остается, как предоставить новобранцу шанс. Эгон всем своим видом изобразил сомнение и, следившая неотрывно за нами, Полина принялась петь дифирамбы недавней постановке в Брюсселе, где она играла Баттерфляй и где ее партнером был Хорхе Альворадо - высокий, молодой, роскошный мексиканец, с бархатным, как солнце Неаполя, тембром.
- Все это чудесно, cara, просто замечательно, - сказал я. - Но у нас была всего одна репетиция.
- Еще одна такая репетиция и мы уходим - ответила она.
- Уходите? То есть, все бросите; спектакль отменяется! А как же ваши контракты?
- Мы не подписывались на участие в любительском шоу. Никто же не думает, что я буду здесь репетировать до одури, ублажая какого-то там продавца обуви.
- Машин. Он продает машины.
- Еще хуже. Значит загрязняет атмосферу, ну или способствует, - парировал Эгон. - Таким вообще не место в опере.
- Эгон, нам всем придется запастись терпением.
- Warum.
- Хотя бы потому, что мы подписали контракты. И кроме того, мне показалось, что в конце репетиции Ричард выглядел получше.
- Лучше не всегда значит хорошо - ответила Полина.
- Я вижу, вы все уже решили. Тогда нечего откладывать, давайте обсудим это с дирекцией, пока еще можно найти замену.
- Ах.., то есть с этим болваном Дженингсом. Он же вообще ничего не смыслит. - И в этом Эгон прав. Роджера Дженингса назначили директором оперного театра в Калгари после того, как он сделал прибыльным местный элеватор. Тогда совет попечителей, в своей безграничной мудрости, в чем не может быть никаких сомнений, решил, что директору элеватора под силу сотворить то же самое и с оперным театром. Вскоре иллюзии рассеялись, а вот бездарный руководитель при них остался.
- Стоит нам заявиться с этим к Дженингсу, так он, чего доброго, найдет кого похуже. - сказал Эгон.
- Очень даже может быть, к сожалению.
- Так что же нам делать?- спросила Полина.
- Я бы предложил на несколько дней перейти сразу ко второму акту - там ведь не нужен тенор. А мы с Ричардом пока позанимаемся отдельно. Кто знает. Ведь чудеса случаются.
- Случаются, но редко - ответила Полина.
Откровенно говоря, даже мысль об индивидуальных занятиях с Ричардом меня пугала. Я не представлял, как из сорокалетнего недотепы вылепить хотя бы слабое подобие героя-любовника, каким его рисует Пуччини.
За что бы я ни брался, все мои наставления отскакивали от Ричарда, как от стены. И речь не шла о какой-то самонадеянности или вредности характера. Просто он был совершенно необученным новичком. Ричард брал уроки вокала, занимался музыкой, но об актерском мастерстве и сценическом движении не знал абсолютно ничего. Людям несведущим может показаться, что играть на сцене легко. На самом деле, актерское мастерство - предмет очень сложный, в котором таятся множество нюансов и тонкостей. За пару вечеров им не овладеешь. Я пытался вдолбить Ричарду, что игра на сцене это, главным образом, взаимодействие; актеру нужно лишь раствориться в заданных обстоятельствах и выглядеть в них естественно. Но до него явно не доходило. Каждый раз он скатывался в приторное позерство. А я изнывал, я просто жаждал хотя бы мимолетного проблеска веры в правдивость происходящего на сцене. Но тщетно и, к сожалению, совершенно безнадежно .
Но вот во мраке моего отчаяния вдруг забрезжили слабые лучики надежды. Он стал внимать советам. Оказалось, ему нужны простые, ясные инструкции, которые не имели ничего общего с рассуждениями о какой-то там бесплотной "вере в правду". И в конце концов, мне удалось добиться, чтобы Ричард не пел в сторону кулис. Он научился располагаться на сцене так, чтобы, отвечая партнеру, одновременно обращаться и к публике. И даже совсем исчезли эти его сбивающие с толку, угловатые, как у робота, жесты.
Три дня упорного труда и он уже не казался таким уж новичком, не выглядел чужеродным предметом на сцене. Превратился ли он в пылкого любовника? Стал ли похож на Пинкертона? И думать нечего.