Иан Страсфогель «Мир оперы»

Когда репетиция наконец-то закончилась, Эгон подозвал меня и сказал:

— У него чудовищный тенор.

— Он новичок. У него было мало репетиций. Я бы мог провести ему несколько частных уроков.

— Это не поможет.

— Я довольно способный, не думаешь? Мне кажется, я смогу помочь ему с самыми крупными промахами.

— А как насчет пропущенных вступлений и фальши? Что ты то сможешь сделать?

— Я думал, это твоя специальность, Эгон.

— Na ja (Ну да (нем.)), но этот человек настолько лишен музыкальных способностей, что даже в темп не способен попасть.

На самом деле, Эгон тоже, но я решил промолчать об этом.

— Эй, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс — он справится.

— Бред, ни при каких условиях.

— Эгон Либер, куда подевался твой врожденный оптимизм?

— У меня его нет. Я из Вены.

Мне может и не нравятся его нелепые попытки дирижировать, но я просто обожаю его тонкое чувство юмора. Я еще раз сказал, что мы должны дать бедняге шанс. Эгон сомневался, а Полина, которая ловила каждое наше слово, начала поэтично рассказывать о своем последнем полете в Брюссель, где она проводила время в компании великолепного молодого мексиканца, Хорхе Алворадо, с ростом 183 см, младше 30 лет отроду и голосом теплым, как неаполитанское солнце.

— Это конечно все прекрасно, cara (дорогая (итал.)), — сказал я. — Но это наша первая репетиция.

— Еще одна такая и мы собираем вещи, — ответила она.

— Собираете, в смысле покидаете шоу? А как же контракты?

— Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Я не собираюсь убиваться ради того, чтобы развлекать продавца обуви.

— Машин, вообще-то. Он продает машины

— Это еще хуже. Он занимается загрязнением атмосферы, — сказал Эгон. — Ему не место в опере.

— Эгон, мы должны проявить терпение.

— Warum? (Почему? (нем.))

— Во-первых, подписанные контракты. Кроме того, кажется, Ричард стал петь немного лучше к концу репетиции.

— Лучше — не значит хорошо, — ответила Полина.

— Если ты действительно так считаешь, стоит поговорить с руководством сейчас, чтобы успели найти ему замену.

— О, этот идиот Дженнингс. Он же вообще в музыке не разбирается.

В этом Эгон был прав. Роджер Дженнингс стал директором Оперы Калгари исключительно благодаря тому, что помог местной зерновой фирме получить прибыль. Попечительский совет, без сомнения преисполненный мудростью, подумал, что он сможет сделать то же с оперой. Вскоре они разубедились в верности этого суждения и остались с бесталанным управляющим.

— Я боюсь, что если мы поднимем это вопрос с Дженнингсом, – продолжил Эгон, — то он откопает кого-нибудь еще хуже.

— Увы, это очень даже возможно.

— И что мы будем делать? — спросила Полина.

— Я предлагаю следующие два дня фокусироваться на втором акте, где не нужен тенор. В это время я дам Ричарду несколько частных уроков. Кто знает, может произойдет чудо?

— Или нет, — сказала Полина.

Перспектива занятий один на один с Ричардом ужасала меня. Как я, черт возьми, собираюсь превратить неуклюжего мужчину средних лет в маломальское подобие молодого любовника Пуччини?
Ричард оказывал мне сопротивление на каждом шагу, но не потому, что был высокомерным или издевался, а потому что у него не было должного образования. Он брал только уроки пения и музыки, но не актерского мастерства и сценического движения. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось любителю,— это сложная, скрупулезная работа. Им нельзя овладеть в одночасье. Я пытался убедить Ричарда, что актерство, по сути, — реакция, и все, что нужно сделать актеру - прочувствовать ситуацию и естественно на нее реагировать, но это было выше его сил. Он продолжал заниматься позерством. Я болезненно жаждал хотя бы одного убедительного, естественного жеста. Увы, напрасно, совершенно напрасно.

Хотя, в моей пучине уныния было несколько лучей надежды. Он хорошо следовал практическим советам. Он мог исполнять четкие и простые инструкции до тех пор, пока они не касались "убедительных, естественных жестов". Я уговорил его перестать петь в сторону кулис. Он научился поворачиваться так, чтобы казалось, что он обращается к своему партнеру, одновременно смотря на публику. Он даже постарался перестать ни с того ни с сего принимать озадачивающие деревянные позы.

После трех дней напряженной работы его движения казался немного менее дикими и неуместными. Был ли он похож на пылкого молодого любовника? Или убедительного Пинкертона? Отнюдь, нет.