Наконец репетиция отмучилась. Игон отвёл меня в сторону:

- Этот тенор невыносим.

- Он зелен и необучен, я с ним позанимаюсь.

- Без толку.

- Я умён и справлюсь с худшими из его промахов.

- Он пропускает свой выход и поёт топорно! Что ты сделаешь с этим?

- Это по твоей части.

- Na ja, но он даже не выдерживает темп. – Игон тоже, но я смолчал.

- Слушай, это лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он научится.

- Никогда.

- Lieber Игон, где же твой национальный оптимизм?

- Я не итальянец. Я из Вены. – Игон был грубоват, но мне нравилось его чувство юмора. Я снова попросил дать бедняге Ричарду шанс. Игон колебался. Полина дождалась паузы в нашем разговоре и защебетала о последней “Бабочке” в Брюсселе. С ней выступал обворожительный мексиканец, Хорхе Альворадо: метр восемьдесят, ещё нет тридцати, голос тёплый, будто неаполитанское солнце.

- Чудно, cara, - сказал я, - но это лишь наша первая репетиция.

- Если ещё одна будет такой же дрянной, мы уедем.

- И отменим представление? А контракты?

- Мы не устраиваем караоке. Я не буду убиваться на репетициях ради какого-то продавца обуви.

- Машин. Он продаёт машины.

- Ещё хуже. Загрязняет атмосферу, - сказал Игон, - ему не место в опере.

- Игон, надо потерпеть.

- Warum?

- Хотя бы из-за контракта. Кроме того, к концу репетиции у Ричарда получалось лучше.

- Лучше, да не хорошо, - сказала Полина.

- Пока не поздно искать замену, ты можешь обсудить это с директором.

- Ach, этот тупица Дженнингс ничего не понимает, - Игон был прав. Роджер Дженнингс получил должность директора в опере Калгари за то, что сделал прибыльным местное зернохранилище. Совет директоров в своей бесконечной мудрости решил, что он поможет заработать и опере. Вскоре они поняли свою ошибку, но уже наняли посредственного руководителя. – Если попросим у Дженнингса замену, - сказал Игон, - отыщет кого-нибудь и того хуже.

- Может быть.

- Что будем делать? – спросила Полина.

- Идея. Пару дней порепетируем второй акт – там тенор не нужен – а я позанимаюсь с Ричардом. А вдруг случится чудо?

- Или не случится.

От мысли о занятиях с Ричардом я содрогнулся. Как же я из этого недотёпы средних лет сделаю хотя бы тень героя-любовника из оперы Пуччини?

Речард сопротивлялся мне, но не из высокомерия, а по неопытности. Он брал уроки пения и музыки, но не актёрской игры и сценического движения. Обывателям игра кажется лёгкой, но это искусство не освоить за пару дней. Я объяснял Ричарду, что нужно просто вжиться в положение, вести себя естественно. Он не понимал и всё позировал. Я алкал хоть мига достоверного, живого поведения. Напрасно.

Над болотом моего уныния брезжило несколько лучиков света. Ричард следовал практическим советам. Он понимал простые команды, но не абстрактные идеи вроде достоверного, живого поведения. Я отучил его петь в кулисы. Научил поворачиваться к партнёру и петь при этом в зал. Он перестал периодически изображать робота.

Спустя три дня тяжких трудов он чуть освоился. Стал ли он пылким молодым любовником? Убедительным Пинкертоном? Нет.