Когда в репетиционном зале отзвучал последний аккорд, Игон отвел меня в сторону:

— Этот тенор в высшей степени невыносим.

— Голос не поставлен. Оперному пению он не учился. Я с ним позанимаюсь.

— Ничего не выйдет.

— Я, знаешь ли, весьма изобретателен. Думаю, мне удастся обуздать его тягу к преувеличениям.

— А что станешь делать с запаздываниями, невыразительностью?

— Сдается мне, Игон, что это больше по твоей части.

— Na ja*, однако же субъект напрочь лишен музыкальности, даже ритм не выдерживает.
- - - - - - - - - - - -
Так и есть (нем.)
- - - - - - - - - - - -

Стоило признать, что Игон тоже не отличался чувством ритма, но я благоразумно промолчал.

— Ну будет тебе, это только первая репетиция. Дай ему шанс! Вот увидишь, он еще запоет.

— Не запоет — ни в этой жизни, ни до скончания веков.

— Lieber Egon*, где же твой врожденный оптимизм?
- - - - - - - - - - - -
Дружище Игон (нем.)
- - - - - - - - - - - -

— Я уроженец Вены — чего нет, того нет.

Хоть я не был поклонником его дирижерской манеры, мне нравился его минорный юмор. Я твердил, что бедняге надо дать возможность показать себя. Игон слушал с плохо скрываемым скептицизмом. Полина, не упускавшая ни слова из нашего разговора, пустилась в живописание ее последней партии в «Мадам Баттерфляй», которую она пела в Брюсселе в дуэте с мексиканским тенором и ослепительным красавцем Хорхе Альворадо. Тому не было и тридцати, ростом он был под потолок, а голос его согревал подобно ласковым лучам неаполитанского солнца.

— Все это просто чудесно, cara*, — вставил я, — но мы провели лишь первую репетицию.
- - - - - - - - - - - -
дорогая (ит.)
- - - - - - - - - - - -

— Еще одна такая же и мы уезжаем, — отвечала она.

— То есть отказываетесь от выступления? А как же ваши контракты?

— На вечер любительского пения мы не соглашались. Прикажешь мне репетировать до упаду ради того, чтобы потешить самолюбие какого-то продавца обуви?

— Вообще-то он продает автомобили.

— Что куда хуже, ибо они загрязняют атмосферу, — добавил Игон. — Нет, в опере ему не место.

— Игон, нам стоит проявить терпение.

— Warum*?
- - - - - - - - - - - -
Почему? (нем.)
- - - - - - - - - - - -

— Прежде всего из-за подписанных контрактов. Да и Ричард, пожалуй, был весьма недурен к концу выступления.

— Недурен — не значит хорош, — отрезала Полина.

— Если ты и впрямь так считаешь, советую тебе сейчас же переговорить с руководством, пока еще есть время подыскать замену.

— Ach*, этот болван Дженнингс в опере ничего не смыслит, — проворчал Игон.
- - - - - - - - - - - -
Ах (нем.)
- - - - - - - - - - - -

Он был прав. Роджера Дженнингса пригласили на пост директора Оперы Калгари после того как дела местной зернохранительной компании с его помощью пошли в гору. Члены попечительского совета, коих бесконечная мудрость не подвергается сомнению, рассудили, что он сумеет сделать то же самое для оперного театра. С иллюзиями они вскоре распрощались, а взамен приобрели бездарного управляющего.

— Боюсь, если мы сунемся с этим вопросом к Дженнингсу, он отыщет кого-нибудь похуже, — подытожил Игон.

— Увы, это вполне возможно.

— Что же нам делать? — спросила Полина.

— Предлагаю пару дней поработать над вторым актом. Партия тенора там все равно отсутствует, а я тем временем позанимаюсь с Ричардом. Как знать? Возможно, произойдет чудо.

— Или нет, — добавила Полина.

С беспокойством ждал я начала занятий с Ричардом. Как, черт возьми, из неповоротливого и уже немолодого мужчины вылепить пусть даже грубое подобие молодого героя оперы Пуччини?

Ричард противился мне на каждом шагу, но не потому, что был заносчив или упрям, а лишь оттого, что понятия не имел об академической подготовке. Ему довелось брать уроки пения и музыки, но актерскому или сценическому мастерству он не обучался.

Актерская игра — какой бы незамысловатой ни представлялась она непосвященному — весьма сложная в своей эфемерности дисциплина. За ночь ее не освоишь. Мои попытки объяснить Ричарду суть актерской игры как способность актера вести себя естественно в предложенных обстоятельствах встречали у него полное непонимание. Напрасно ждал я от него живой и правдоподобной реакции. Он неизменно возвращался к позе и неизбежно к позерству.

В редкие мгновения сквозь глубины моего отчаяния пробивались слабые проблески надежды. Ричард довольно быстро усваивал практические советы. Ему не составляло труда следовать простым и ясным указаниям, при условии, что я избегал туманных выражений вроде «естественной манеры держаться». Мне удалось отвадить его от привычки петь в кулисы. Он научился обращаться к партнеру наклоном корпуса, одновременно направляя голос в зал. Даже движения и жесты утратили кукольную комичность.

После трех дней напряженной работы его неопытность и неловкость уже меньше бросались в глаза. Стал ли он похож на пылкого героя-любовника? Был ли он убедителен в роли Пинкертона? Отнюдь.