Иан Страсфогель «В мире оперы»

Как только репетиция закончилась, Эгон увёл меня в сторонку переговорить.

‒ Его тенор никуда не годится.

‒ Он не распелся. Да и опыта маловато. Я сам его подучу.

‒ Ничего не выйдет.

‒ У меня достаточно опыта, знаешь ли. Думаю, я управлюсь с его угрюмым завыванием.

‒ Да и к тому же, он поздно подхватывает и не чувствует ритма. Что предложишь делать с этим?

‒ Я думал это по твоей части, Эгон.

‒ Na ja, но он совершенно не музыкален, даже темп не соблюдает.

Эгон и сам этим грешил, но я промолчал.

‒ Ну что ты, прошла всего одна репетиция. Дай ему шанс, он ещё научится.

‒ В жизни этому не бывать.

‒ Lieber Эгон, ну где же твой оптимистичный настрой?

‒ Я родом из Венны, мне это чуждо.

Пусть его деревянное дирижирование меня не сильно впечатляло, но вот язвительное чувство юмора было вполне в моём вкусе. Я настоял, что бедолаге стоит дать шанс. Эгона это не убедило. Полина, подслушав весь наш диалог, пустилась щебетать, как на её последнем выступлении в Брюсселе с оперой «Мадам Бабочка» ей довелось спеть дуэтом с талантливым мексиканцем, Хорхе Альворадо. Высокий, моложе тридцати, он обладал таким тёплым голосом, что согревал сердца всех слушателей, словно неаполитанское солнце.

‒ Это всё чудесно, cara, но ведь мы отрепетировали всего раз.

‒ Второй такой раз и мы уходим, ‒ ответила Полина.

‒ Уйдёте, то есть, бросите выступление? А как же контракт?

‒ Мы на любительское шоу не подписывались. Я не намерена выматывать себя на репетициях, чтоб только позабавить какого-то там продавца обуви.

‒ Машины, он продаёт машины.

‒ Ещё хуже. Он способствует загрязнению атмосферы, ‒ отпарировал Эгон. ‒ Нет ему места в опере.

‒ Эгон, проявим же терпение.

‒ Warum?

‒ Во-первых, соблюдение контракта. Во-вторых, Ричард подаёт надежды в завершающей части выступления.

‒ Этого недостаточно, ‒ заметила Полина.

‒ Раз вы так убеждены, попросите начальство о замене, пока ещё не поздно.

‒ Ach, да этот дуралей Дженнингс ничего не смыслит в опере.

Тут Эгон прав. Роджер Дженнингс только потому был назначен директором Калгарийского оперного театра, что однажды принёс прибыль компании, занимающейся хранением зерна. Совет попечителей, будучи в самом здравом уме и твёрдой памяти (тут сомнений быть не может), решил, что Дженнингсу по силе провернуть то же самое и с оперным театром. Правда, вскоре завеса спала, и перед ними предстал весьма посредственный управляющий.

‒ Я только боюсь, что он нам подыщет кого похуже, стоит нам заикнуться об этом, ‒ добавил Эгон.

‒ Увы, это возможно.

‒ Ну и, что нам остаётся? ‒ с нетерпением вопросила Полина.

‒ Давайте так: следующие несколько дней мы будем репетировать только второй акт, там тенор не требуется, а я в это время дополнительно позанимаюсь с Ричардом. Как знать, может, чуду быть.

‒ Или нет, ‒ скептически откликнулась она.

Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом вводила меня в уныние. Каким образом мог я превратить этого немолодого заику в хоть какое-то подобие страстного героя из оперы Пуччини?

Занятия с Ричардом шли туго, но не его самонадеянность или упрямство были тому виной, а незнание дела. Он только занимался пением да музыкой, и совсем не брал уроки актёрского мастерства и выступления на сцене. Актёрская игра хоть и кажется незатейливым занятием для непосвящённого, но на деле это трудно постигаемая наука. За ночь мастерство в актёрстве не освоить. Я пытался втолковать Ричарду, что ему всего-то требуется погрузиться в произведение и вести себя соответственно, но это было выше его сил. Он всё кривлялся и стоил из себя невесть кого. Скрепя сердце, я ждал от него хоть малейшего признака убедительной игры. Увы, всё впустую.

Погрузившись было в отчаяние, я всё же заметил проблески света. Ричард хорошо усваивал практические советы. Он следовал простым и точным указаниям, главное было не путать его размытыми объяснениями вроде «играй правдоподобно». Мне удалось отучить его смотреть за кулисы во время выступления. Ричард приноровился так располагаться на сцене, чтобы петь для зрителя и одновременно обращаться к партнёрше. Он даже избавился от внезапных припадков неуклюжести.

Спустя три дня усердных занятий Ричард распелся. Теперь он больше вписывался в оперу. Но зазвучал ли он как пылкий влюблённый? Вышел ли из него Пинкертон? Едва ли.