Когда репетиция наконец подходила к своему завершению, Эгон отозвал меня в сторону и сказал:

— Этот тенор совершенно невозможен.

— Он груб. Не обучен. Я займусь им, дам ему пару уроков.

— Это не поможет.

— Мне, знаешь, виднее. Думаю, я сумею сгладить некоторые, самые прискорбные его излишки.

— А пропущенные вступления; чутьё, которого нет? Как ты это исправишь?

— А я-то полагал, что это по твоей части, Эгон.

— Na ja*, но этот человек настолько немузыкальный, он даже не следит за темпом.

Равно как и сам Эгон, но я предпочёл не упоминать об этом.

— Ну, ну, только первая репетиция. Дай ему шанс; он исправится.

— Ни в жизнь, ни через миллион лет, ни вечность спустя.

— Lieber Эгон**, где твоя вера в людей?

— У меня её нет. Я венец.

Впрочем, на мой взляд, лучше уж этот фаустовский юмор, чем кривое дирижирование. Я повторил, что бедняге надо дать хоть какой-то шанс. Эгон был настроен скептически, а Полина, цепляясь за сказанное, начала расписывать своё последнее БАТТЕРФЛЯЙ в Брюсселе, где парой по сцене ей приходился великолепный молодой мексиканец Хорхе Альворадо — шести футов, тридцатилетний, с голосом тёплым как неаполитанское солнце.

— Всё это безусловно прекрасно, cara***, — сказал я. — Но у нас только первая репетиция.

— Еще одна такая же — и мы уходим, — ответила она.

— Уходим, в смысле буквально — спектакль отменяется? Как же контракты?

— Мы не подписывались на любительский вечер****. Не ждите, что я позволю зарепитировать себя до смерти ради потехи какого-то продавца из обувного.

— Автомобили. Он продаёт автомобили.

— Это ещё лучше. Так он помогает загрязнять атмосферу. — сказал Эгон. — Нет, ему точно не место в опере.

— Эгон, нам просто необходимо запастись терпением.

— Warum?*****

— Контракты подписаны, а это уже немаловажно. Кроме того, похоже что ближе к концу репетиции дела у Ричарда пошли на поправку.

— Поправка не значит выздоровление, — ввернула Полина.

— Если правда так считаете, вам лучше обратиться к руководству сейчас, пока еще есть время подыскать замену.

— Ach******, этот идиот Дженнингс, он же ни черта не понимает.

Эгон был прав. Роджера Дженнингса сделали директором Калгари-опера, потому что тот помог выйти в прибыль местному зернохранилищу. Попечительский совет, несомненно в своей безграничной мудрости, ожидал от него того же результата для оперы. Вскоре, в том разуверившись, они остались лишь с посредственным руководителем.

— Мне боязно поднимать эту тему с Дженнингсом, — сказал Эгон. — Он найдёт нам кого еще похлеще.

— Увы, но такое возможно. Вполне.

— И? Как мы поступим? — спросила Полина.

— А давайте так. В следующие несколько дней мы с вами сосредоточимся на втором акте, тенор там не нужен; тем временем я усиленно дорабатываю Ричарда. Как знать? Может, так чудеса и становятся явью.

— Или так ними и остаются, — сказала Полина.

При одной мысли о занятиях с Ричардом меня пробирала дрожь. Бог мой. Как именно я собирался превратить недотепу средних лет в пусть даже слабое подобие молодого донжуана Пуччини?

Ричард упирался на каждом шагу. Он не был спесивым или несговорчивым. Он был совершенно неподготовленным. Он знал уроки пения, музыки — и только; ни сцены, ни актёрского мастерства он не знал. Актёрство же, каким бы лёгким оно ни казалось непосвящённому, — сложная, тонкая дисциплина. Её нельзя освоить за ночь. Я пытался убедить Ричарда в том, что по сути актёрское искусство — это реакция, а всё, что действительно нужно актеру — это раствориться в происходящем и реагировать самым что ни на есть естественным образом; однако это было вне его понимания. Он продолжал возвращаться к позированию и кривлянию. Я желал — жаждал — пусть даже краткого мгновения живой, естественной игры. Напрасно, увы, совершенно напрасно.

Впрочем, всё же, над трясиной моего отчаяния завиднелись слабые лучики света. В практике Ричард довольно хорошо внимал моим советам. Он следовал чётким и простым инструкциям, если те держались подальше от таких неосязаемых материй как «естественная» и «живая» игра. Мне удалось отучить его петь в кулисы. Он наловчился поворачивать себя так, что казалось он обращается к партнёру и в то же время проецирует себя на публику. Он даже избавился от этих своих вспышек роботизированной активности. Три напряжённых дня спустя он казался не таким грубым и чуть менее неуместным. Пылкий молодой ловелас? Убедительный Пинкертон? Рано, рано об этом.

_________
* Пусть так (нем.).
** Дорогой Господь (от нем. Lieber Gott).
*** Дорогая (итал.).
**** Возможная отсылка к рассказу Дж. Лондона "Аmateur Night", 1903.
***** Почему? (нем.).
****** Брось (нем.).