Ян Страсфогель «Операленд»


Когда репетиция, наконец, закончилась, Эгон отвел меня в сторону и сказал:


—Этот тенор совершенно невозможен.


—Он неопытен и необучен. Я проведу с ним персональные занятия.


—Это не поможет.


— Я довольно способная, знаешь ли. Думаю, что смогу исправить некоторые из его наиболее заметных огрехов.


—А пропущенные вступления, отсутствие мелизмов? Что ты сделаешь с этим?


— Я полагала, это по твоей части, Эгон.


— Конечно, но он настолько немузыкален, что даже представления не имеет о темпе.


Эгон сам его не держал, но я предпочла не упоминать об этом.


— Это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс —он исправится.


— Никогда и ни за что.


— Lieber Эгон, где твой природный оптимизм?


— У меня его нет. Я вѐнец.


Возможно, мне не нравилось его неуклюжее дирижирование, но я любила его спокойное чувство юмора. Я повторила, что мы должны дать несчастному шанс. Эгон поглядел скептически, а Полина, ловившая каждое наше слово, начала с упоением вспоминать о своей последней "Мадам Баттерфляй" в Брюсселе, где ее партнером был великолепный молодой мексиканец Хорхе Альворадо, шести футов ростом, которому еще не исполнилось тридцати, с голосом, теплым, как неаполитанское солнце.


— Все хорошо, cara , — сказала я. — Это всего первая наша репетиция.


— Еще раз мы не выдержим, — ответила она.


— То есть отменим спектакль? А как же контракт?


— Мы на такое не подписывались. Я не собираюсь без конца репетировать только для того, чтобы позабавить какого-то продавца обуви.


— Автомобили, он продает автомобили.


— Это еще хуже. Он загрязняет атмосферу, — сказал Эгон. — Ему совершенно не место в опере.


— Эгон, нам действительно нужно набраться терпения.


— Warum?


— Контракт подписан всего на один спектакль. Кроме того, к концу репетиции Ричард запел чуть лучше.


— Лучше не значит хорошо, — заметила Полина.


— Если вы действительно так считаете, вам следует поговорить с руководством сейчас, пока еще есть время найти замену.


— Ах, этот идиот Дженнингс, он ничего не понимает!..


Эгон был прав. Роджер Дженнингс был назначен директором оперы, потому что помог местной зерновой компании выйти в плюс. Попечительский совет в своей безграничной мудрости, вообразил, что он мог бы сделать то же самое для оперы. Вскоре они разуверились в этом и остались с посредственным управляющим.


— Я боюсь, если мы скажем это Дженнингсу, — промолвил Эгон. — Он найдет нам кого-то еще хуже.


— Скорее всего, увы.


— И что же нам делать? — спросила Полина.


— Давайте так. Следующие несколько дней мы сосредоточимся на втором акте, для которого тенор не нужен, а я пока позанимаюсь с Ричардом. Кто знает? Вдруг случится чудо.


— А может, и нет, — сказала Полина.


Перспектива персональных занятий с Ричардом наполняла меня ужасом. Как, черт возьми, я собиралась превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника из оперы Пуччини?


Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, не потому, что он был высокомерным или кровожадным, а потому, что был совершенно неподготовленным. Он брал уроки только пения и музыки, но не актерского мастерства и не сценического движения. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, — сложная, штучная дисциплина. Его нельзя освоить за одну ночь. Я пыталась убедить Ричарда, что актерское мастерство — это, по сути, реакция, что все, что на самом деле нужно сделать актеру, — раствориться в предложенной ситуации и естественно реагировать на нее, но это было ему не по силам. Он продолжал возвращаться к позированию и позерству. Я страстно желала — до боли — короткого мгновения естественности. Но…


В трясину моего отчаяния пробилось несколько слабых лучей света. Ричард довольно хорошо воспринимал практические советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям, если они держались подальше от таких неосязаемых вещей, как «заслуживающее доверия, реалистичное поведение». Я заставила его прекратить петь в кулисы. Он научился поворачиваться так, что обращался одновременно и к партнеру, и к залу. И даже отказался от внезапных резких движений.


После трех дней напряженной работы он казался чуть менее неуклюжим, но был ли он страстным молодым любовником? Или убедительным Пинкертоном? Разумеется, нет.