Когда пытка репетицией уже подходила к концу, Эгон отвел меня в сторону со словами:


- С этим тенором совершенно невозможно работать.

- Он не учился, да и опыта у него нет. Я с ним позанимаюсь.

- Не поможет.

- Ну знаешь, я не худший специалист и думаю, что самые неудачные моменты вполне можно сгладить.

- А пропущенные выходы на сцену, а неестественность? Здесь ты как поможешь?

- Я, в общем-то, считал, что это скорее по твоей части, Эгон.

- Na ja, но у него совсем нет способностей к музыке… даже темп держать не может.
---- сноска ---- Ну да (нем.)

Проблемы с темпом нередко случались и у Эгона, но тут я предпочел смолчать.

- Ладно, ладно, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, будет лучше.

- Да занимайся он хоть до скончания времен, не будет.

- Lieber Egon, где твой природный оптимизм?
---- сноска ---- Дорогой Эгон (нем.)

- У меня, как у любого уроженца Вены, он отсутствует.


Манеру Эгона дирижировать я мог считать странной и недолюбливать, но его извращенное чувство юмора было, как всегда, на высоте. Я повторил, что мы должны дать бедняге настоящий шанс. Эгон явно в этом сомневался, а Полина, которая ловила каждое наше слово, начала распространяться о своей последней постановке “Мадам Баттерфляй” в Брюсселе, где ее партнером был якобы сногсшибательный мексиканец Хорхе Альворадо – метр восемьдесят ростом, двадцати с чем–то лет, с голосом слаще итальянского солнца.


- Это все прекрасно, cara, – пришлось мне ее прервать, – но у нас только первая репетиция.
---- сноска ---- Дорогая (ит.)

- Еще одна в таком же духе, и мы уходим.

-Уходите в смысле? Из постановки? У вас вообще–то контракты есть.

- Мы не подписывались на участие в самодеятельности. И я не собираюсь зарепетировать себя до смерти, только чтобы позабавить какого–то продавца обуви.

- Машин. Он продает машины.

- Еще хуже, он этим загрязняет атмосферу, – встрял наш дирижер. – Ему совершенно не место в опере.

- Эгон, нам действительно придется потерпеть.

- Warum?
---- сноска ---- Почему? (нем.)

- Как минимум, из-за контрактов. Кроме того, Ричард и правда к концу репетиции стал лучше справляться.

- Лучше не значит хорошо, – заметила Полина.

- Если ты на самом деле настроена серьезно, тебе стоит поговорить с администрацией прямо сейчас, пока еще можно найти замену.

- Ach, этот идиот Дженнингс! Он же совершенно не разбирается в опере.
---- сноска ---- Ой (нем.)


В словах Эгона была правда. Роджеру Дженнингсу досталась должность директора Оперы Калгари только потому, что он помог заработать местному зернохранилищу. Члены совета попечителей, все как один донельзя прозорливые, решили, что, без сомнения, аналогичная услуга будет оказана и опере. Вскоре они были избавлены от этой иллюзии, но им уже оставалось только смириться с весьма посредственными способностями управляющего.


- Я не уверен, что нам стоит обращаться к Дженнингсу, – забеспокоился Эгон. – Как бы он не нашел кого похуже.

- Это, к сожалению, не исключено.

- И что будем делать? – спросила Полина.

- Предлагаю вот что: в следующие несколько дней сосредоточимся на втором акте, в нем тенор не участвует. В это время мы с Ричардом будем усиленно заниматься, и кто знает, может, случится чудо?

- А может, и не случится, – съязвила она.


Перспектива уроков с Ричардом, да еще и один на один, приводила меня в ужас. Как, черт возьми, можно сделать из неловкого мужчины средних лет хотя бы жалкое подобие соблазнителя из оперы Пуччини?


Ричард сопротивлялся мне беспрестанно. Не из-за высокомерия или несговорчивости, но из-за полного отсутствия подготовки. Раньше он брал уроки только музыки и пения и не занимался ни актерским мастерством, ни сценическим движением. А игра актера, насколько простой она ни казалась бы непосвященному, все–таки сложная и тонкая дисциплина, ей не обучиться в одночасье. Я пытался показать Ричарду, что артист, по большей части, только реагирует на ситуацию; необходимо раствориться в мизансцене и быть в ней естественным – но это оказалось недоступно его пониманию. Он продолжал принимать позы и застывать в них. Я умолял – и пламенно – хотя бы на мгновение вести себя правдоподобно, будто в жизни. Все было тщетно.


В пучине отчаяния возникали, однако, и слабые проблески надежды. Ричард достаточно хорошо воспринимал конкретные советы и мог следовать простым и четким инструкциям, если только они были далеки от тонких материй вроде “вести себя правдоподобно, будто в жизни”. Мне удалось научить его петь не мимо зрительного зала, а по направлению к слушателям и вставать немного боком, создавая иллюзию обращения к партнеру. Он даже отказался от тех обескураживающих всплесков механистической активности. Через три дня тяжелой работы Ричард выглядел несколько менее неопытным и неуместным. Но стал ли он похож на поглощенного страстью юного лейтенанта? Был ли он убедителен в роли Пинкертона? Даже не близко.