Когда репетиция, наконец, подошла к концу, Эгон отвел меня в сторону и заявил: «Этот тенор совершенно невозможный».

- Он неопытный, неподготовленный. Я дам ему несколько частных уроков.

- Это не поможет.

- Я довольно умен, знаешь ли. Думаю, мне удастся минимизировать некоторые из его серьёзнейших излишеств.

- А пропущенные вступления, отсутствие тонкости? Что ты сможешь с этим сделать?

- Я думал, это по твоей части, Эгон.

- Ну да, но этот мужчина настолько немузыкален, что даже не держит темп.

Как и сам Эгон, но я решил это не упоминать.

- Ну-ну, это только первая репетиция. Дай ему шанс, он исправится.

- Никогда в жизни.

- Дорогой Эгон, где твой прирожденный оптимизм?

- У меня его совсем нет. Я из Вены.

Возможно, мне не нравилось его неуклюжее дирижирование, но его извращенное чувство юмора мне было весьма по душе. Я повторял, что мы на самом деле должны дать этому человеку еще один шанс. Эгон выглядел скептически, а Полина, которая ловила каждое наше слово, принялась поэтично описывать свое последнее выступление в опере «Мадам Баттерфляй», где ее партнером был восхитительный молодой мексиканец, Хорхе Альворадо, ростом шесть футов, моложе тридцати, с голосом, как теплое Неаполитанское солнце.

- Это все прекрасно, дорогая, - произнес я. – Но это лишь наша первая репетиция.

- Еще одна такая – и мы уходим, - ответила она.

- Уходишь, то есть отменяешь выступления, покидаешь шоу? А как же твои контракты?

- Мы не подписывались на любительский вечер. Не стоит ожидать, что я буду репетировать до смерти, только чтобы развеселить какого-нибудь продавца обуви.

- Вообще-то, машин. Он продает машины.

- Это еще хуже. Так он загрязняет атмосферу, - сказал Эгон. – Ему точно не место в опере.

- Эгон, мы должны быть очень терпеливы.

- Почему?

- Во-первых, подписаны контракты. Кроме того, Ричард, кажется, к концу репетиции начал петь немного лучше.

- Лучшее не всегда значит хорошее, - возразила Полина.

- Если ты действительно так считаешь, тебе следует поговорить с руководством сейчас, пока еще есть время найти замену.

- Ах, тот недоумок Дженнингс, он ничего не понимает. – В чем-то Эгон был прав. Роджер Дженнингс был нанят в качестве директора Оперы Калгари, потому что он помог получить прибыль местной компании по хранению зерна. Попечительский совет, в своей бесконечной мудрости, без сомнения, решил, что он сделает то же самое и для оперы. Вскоре они избавились от этого заблуждения, и им пришлось иметь дело с посредственным менеджером.

- Я беспокоюсь, что нам придется обсудить это с Дженнингсом.

- Он найдет нам кого-то еще хуже.

- Увы, это вполне возможно.

- Так что же нам делать? – спросила Полина.

- Как насчет этого? Несколько дней мы сосредоточимся на втором акте, в котором этот тенор не нужен, пока я буду проводить с Ричардом интенсивные частные занятия. Кто знает? Может, случится чудо.

- Или нет, - ответила Полина.

Перспектива частных занятий с Ричардом наполняла меня ужасом. Как вообще я мог превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника Пуччини? Ричард оказывал мне сопротивление на каждом шагу, не потому что он был надменным или беспощадным, но из-за того, что он был совсем неопытным. Он брал только уроки пения и музыки, но не актерской игры и сценического движения. А актерское искусство, каким бы лёгким оно ни казалось непосвященному, это сложный и эфемерный предмет. Оно не может быть освоено в одночасье. Я пытался убедить Ричарда, что игра на сцене – это, по сути, реагирование, что все, что актер должен делать – это потеряться в определенной ситуации и естественно отвечать на нее, но это было выше его понимания. Он постоянно возвращался к позерству. Я хотел, жаждал краткого момента убедительного, правдоподобного поведения. Напрасно, увы, вовсе напрасно.

В мою бездну уныния промелькнули слабые лучи света. Ричард неплохо воспринял практические советы. Он мог следовать простым и понятным указаниям, до тех пор, пока они были далеко от такого непостижимого «убедительного, правдоподобного поведения». Я заставил его прекратить петь в кулисы. Он научился поворачиваться так, чтобы казалось, что он одновременно обращается к своей партнерше и к публике. Он даже оставил те смущающие порывы двигаться, как робот.

После трех дней тяжелой работы, он уже не казался таким неопытным и неподходящим. Был ли он пылким юным любовником? Был ли он убедительным Пинкертоном? Отнюдь нет.