Репетиция с горем пополам завершилась. Игон отвел меня в сторону и шепнул:


— Тенор никуда не годится.


— Ни навыка, ни сноровки. Поработаю с ним индивидуально.


— Не поможет, — отрезал Игон.


— Ты меня недооцениваешь. Самые вопиющие недостатки я исправлю.


— А как быть с затянутыми вступлениями, систематическим непопаданием в ноты?


— Я думал, это по твоей части.


— Na ja, — по-немецки согласился мой собеседник. — Но нашему тенору медведь наступил на оба уха. Он совершенно не держит темп.


Я тактично умолчал, что сам Игон грешит тем же.


— Не придирайся. Это лишь первый прогон. Дадим человеку шанс. Наверстает.


— Не наверстает. Ни за миллион лет. Ни за миллиард.


— Lieber Игон, куда девался ваш хваленый немецкий оптимизм?


— Откуда бы ему взяться? Я же австриец.


Мне импонировало его кислое чувство юмора, чего не скажешь о неуклюжей манере дирижировать. Вслух я повторил, что надо дать бедолаге шанс. Игона мои слова не убедили, а Полина, жадно слушавшая наш разговор, разразилась ностальгическим монологом о брюссельской постановке “Баттерфляй”, где в дуэте с ней пел Хорхе Альворадо, двухметровый молодой красавец из Мексики с голосом жарким, как неаполитанское солнце.


— Это всё замечательно, cara. Но у нас только первая репетиция.


— Если вторая пройдет в том же духе, мы отчаливаем.


— Отчаливаете? В смысле, уходите, отказываетесь выступать? А как же контракты?


— Мы не подписывались на любительский театр. Я не собираюсь уморить себя прогонами на потеху рядовому торговцу обувью.


— Вообще-то, автомобилями. Он торгует автомобилями.


— Еще не лучше, загрязняет атмосферу, — фыркнул Игон. — В опере ему точно не место.


— Думаю, нам всем стоит набраться терпения.


— Warum? — удивился дирижер.


— Во-первых, контракты. А во-вторых, под конец Ричард звучал чуть лучше.


— Лучше не означает хорошо, — вставила Полина.


— Если вы настроены так категорично, поговорите с начальством, они еще успеют подыскать замену.


— Ach, наш идиот Дженнигс ничего в этом не смыслит, — отмахнулся Игон.


Возразить было нечего. Роджера Дженнигса назначили директором “Калгари Опера” после того, как он превратил местную компанию по хранению зерна в прибыльное предприятие. Попечительский совет в своей безграничной мудрости, не иначе, решил, что Дженнингс сотворит чудо и на театральных подмостках. Надежды не оправдались, а вот бездарный руководитель обосновался у руля всерьез и надолго.


— Боюсь, если мы заикнемся о проблеме Дженнигсу, он найдет кого похуже, — протянул Игон.


— Увы, такое весьма вероятно.


— Ну и как поступим? — вмешалась Полина.


— Предлагаю такой вариант: ближайшие пару-тройку дней посвятим исключительно второму акту, где тенор не участвует, а я тем временем интенсивно возьмусь за Ричарда. Может, нам повезет.


— А может и нет, — ввернула Полина.


Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом повергала меня в ужас. Как слепить из неказистого дядечки хотя бы слабое подобие влюбленного юноши?


Ричард на каждом шагу вставлял мне палки в колеса, но делал это не из высокомерия, не со зла, а из-за полнейшего непрофессионализма. Он занимался исключительно вокалом и музыкой, никогда не брал уроки актерского мастерства и сценического движения. Актерское мастерство — при всей своей мнимой простоте — наука сложная, неуловимая. С наскока ею не овладеть. Я старался донести до Ричарда, что виртуозная игра исключает всякую наигранность, актер должен проникнуться ситуацией, вжиться в нее. Однако это было за гранью его понимания. Ричард продолжал переигрывать и позерствовать. Я мечтал, грезил увидеть хоть намек на естественное, непринужденное поведение. Но, увы, напрасно, совершенно напрасно.


Впрочем, в тоннеле моего беспросветного отчаяния забрезжил кое-какой свет. Ричард неплохо внимал практическим советам — ясным и лаконичным инструкциям, пока те не касались нюансов вроде “естественного и непринужденного поведения”. Я отучил его солировать в кулисы, объяснил, какую позу принять, чтобы, обращаясь к партнеру, направлять голос в зрительный зал. И даже избавил от несуразной привычки ни с того, ни с сего изображать из себя робота.


За три дня напряженной, кропотливой работы он немного пообтесался, приобрел мало-мальский навык. Вышел ли из него пылкий влюбленный юноша? Убедительный Пинкертон? Отнюдь.