Когда репетиция окончательно застопорилась, Эгон отвел меня в сторонку и прошептал:
–Этот тенор ни в зуб ногой.
– Он же дилетант. Ему просто опыта не хватает. Давай я с ним позанимаюсь.
– Не поможет.
– Ну, я ж не дурак. Думаю, у меня получится немного умерить его артистические потуги.
– А вступать вовремя, а управлять голосом? Этому научишь?
– Эгон, это вроде как по твоей части.
– Ну, да. Но он так немузыкален, что даже в темп не попадает.
Как, впрочем, и сам Эгон. Но вслух я этого, конечно же, не сказал.
– Да, ладно! Это ж первая репетиция! Дай ему шанс – он исправится!
– Да ни в жизнь! Ни в миллион жизней!
– Lieber Эгон, где оптимизм, так отличающий твоих соотечественников?
– У меня его нет. Я из Вены.
Может, я и не в восторге от его неуклюжей манеры дирижировать, но легкая кислинка, которая чувствуется в шутках Эгона, мне по душе. Я продолжал настаивать, что парню нужно дать шанс. Эгон был настроен скептически, а Полина, которая внимала каждому нашему слову, принялась расписывать, как пела партию Баттерфляй в Брюсселе, а в партнерах у нее был юный мексиканец по имени Хорхе Альворадо, двадцатилетний красавчик под два метра ростом, с голосом, пропитанным неаполитанским солнцем.
– Это все, конечно, замечательно, cara, – заметил я. – Но ведь это первая репетиция!
– Если и вторая будет такой, мы уходим, – парировала она.
– Уходим в смысле отменяем спектакль? А как же контракт?
– Мы не подписывались на шоу любителей. Не буду ж я на каждой репетиции из кожи лезть вон только, чтобы уважить какого-то торговца ботинками!
– Вообще-то, машинами. Он продает машины.
– Тем хуже. Он еще и атмосферу загрязняет, – поддакнул Эгон. – В опере ему точно не место.
– Эгон, нам нужно набраться терпения.
“Warum?”
– Во-первых, мы подписали контракт. И потом, мне кажется, к концу репетиции Ричард смотрелся получше.
– Получше не значит хорошо, – отрезала Полина.
– Ну, если вы так считаете, надо поговорить с начальством прямо сейчас, пока есть время найти замену.
– Ach, этот идиот Дженингс сам ни черта не смыслит.
Эгон был прав. Роджер Дженнигс получил должность директора Калгарской оперы только потому, что поспособствовал прибыльности местного зернохранилища. И изнемогающий от собственной премудрости совет попечителей полагал, что Дженнингс сумеет провернуть то же самое и с оперой. Довольно скоро на них снизошло прозрение, но деваться было некуда, и пришлось мириться с весьма посредственными управленческими талантами Дженнгинса.
– Если мы расскажем Дженнгинсу, – проговорил Эгон. – Как бы он не притащил кого-нибудь похуже.
– Увы, вероятность велика.
– Так что же нам делать? – спросила Полина.
– Давайте так: мы пока на несколько дней займемся вторым актом, в котором не задействован тенор, а я пока устрою Ричарду небольшой экспресс-курс. Кто знает? Бывают же чудеса.
– Или нет, – ответила Полина.
От мысли о частных уроках с Ричардом мне стало дурно. Каким макаром я собирался превратить сорокалетнюю бездарность хотя бы в отдаленное подобие юного любовника из оперы Пуччини?
Ричард оказывал упорное сопротивление, но не из высокомерия или вредности, а из полного отсутствия опыта. Все его образование сводилось к урокам пения и музыки. При этом он понятия не имел об актерском мастерстве и сценическом движении. А актерское мастерство, каким бы легким оно не казалось непосвященным, – это сложная дисциплина, которую нужно прочувствовать. Ему не научишься за одну ночь. Я пытался объяснить Ричарду, что актерство – это отклик на происходящее, что актеру всего лишь нужно влиться в ситуацию и естественно на нее реагировать. Но все это было выше понимания Ричарда. Он то и дело принимался за старое: позировал и ломался. Я мечтал, жаждал увидеть хотя бы на мгновенье правдоподобное, естественное поведение. Бесполезно, совершенно бесполезно.
И все-таки в пучине отчаянья пробивались проблески света. Ричарду нужна была конкретика. Он с четкостью следовал инструкциям, если они были предельно просты и понятны и не имели ничего общего с такими эфемерными понятиями как «правдоподобное, естественное поведение». Я отучил его петь в кулисы. Теперь он выбирал такой ракурс, что, казалось, одновременно обращается и к партнеру, и к публике. Он даже прекратил дергаться как робот-паралитик.
Три для усердного труда, и он уже не казался таким нелепым дилетантом. Походил ли он на пылкого, юного любовника? Был ли он убедителен в роли Пинкертона? Отнюдь.