Оперландия

Ян Страсфогель "Оперландия"

После репетиции Эгон отвел меня в сторонку.

— Слушать тенора совершенно невозможно, - заявил он.

— Да, он неотесан. Да, он без подготовки. Но я его смогу натаскать.

— Думаешь, это спасет положение?

— Ну, я кое-что умею. Полагаю, что после моих занятий он будет петь менее грубо.

— А вовремя вступать научишь? А как насчет отсутствия шарма? С этим ты справишься?

— Но Эгон, это уже по твоей части.

— Na ja1, но у этого парня абсолютно нет чувства музыки, он даже темп не держит.

Эгон так-то тоже не эталон, но я вслух я ничего не сказал.

— Но послушай, это лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он обязательно справится.

— И в миллион лет не сможет.

— Где ж твой врожденный оптимизм, lieber2 Эгон?

— Врожденный? Я из Вены, приятель.



Возможно, мне и не нравилось его неуклюжее дирижирование, но грубоватого юмора ему было не занимать. Я настаивал, что мы должны дать бедолаге шанс. Эгон всем своим видом демонстрировал скепсис, а внимательно слушавшая нас Полина начала вдохновенно рассказывать о том, как она недавно выступала в роли мадам Баттерфляй в Брюсселе, и как ее партнером был Хорхе Альворадо, великолепный тенор из Мексики: ростом почти два метра, тридцати еще нет, а голос обволакивал «словно теплое неаполитанское солнце».

— Да-да, cara3, «неаполитанское солнце», - сказал я. - Но мы репетируем всего лишь в первый раз.

— Еще одна репетиция в том же духе, и мы уходим, - ответила она.

— Что, вот так все бросишь? А как же контракт?

— На участие в доморощенном спектакле мы не подписывались. Думаешь, я буду надрывать свой голос ради какого-то обувщика?

— Вообще-то он продает машины.

— Еще хуже. Из-за его работы воздух становится грязнее, - сказал Эгон, - Таким, как он, не место в опере.

— Эгон, проявим терпение.

— Warum4?

— Во-первых, контракты. Во-вторых, ближе к концу репетиции Ричард звучал несколько лучше.

— Лучше не значит так, как надо, - отрезала Полина.

— Ну что ж, если вы так думаете, поговорите с руководством сейчас, еще не поздно найти замену.

— Дженнингс идиот, он совершенно не разбирается в опере, - возразил Эгон и был абсолютно прав.



Роджера Дженнингса назначили директором оперного театра города Калгари за то, что он вывел на уровень доходности одну захудалую фирму, занимавшуюся хранением зерна. Члены попечительского совета, люди небольшого ума, решили, что он спасет и наш театр. Иллюзии рассыпались в прах, когда стало ясно, что директор оперы из Роджера вышел весьма посредственный.

— Боюсь, если мы расскажем обо всем Дженнингсу, он найдет кого-то еще хуже - сказал Эгон.

— Да, вероятность велика.

— И что же нам делать? - спросила Полина.

— Давайте так. Следующие несколько дней репетируем второй акт. Так как тенор в нем не участвует, у меня будет время поработать с Ричардом индивидуально. Кто знает? Может быть, произойдет чудо.

— Ох, сомневаюсь, - вздохнула Полина.



Я с некоторым трепетом ожидал индивидуальных уроков для Ричарда. Смогу ли я, черт подери, превратить простого работягу средних лет хотя бы в слабое подобие героя-любовника Пуччини?


Ричард спорил со мной по всякому поводу, но не из высокомерия или упрямства, а из-за полного отсутствия должной подготовки. Он занимался музыкой, пением, но никто не учил его актерскому мастерству и искусству двигаться по сцене. А ведь эти науки, какими бы легкими ни казались со стороны - сложные, в чем-то даже эфемерные дисциплины. Ими невозможно овладеть в одночасье. Я старательно внушал Ричарду, что актерская игра – это, по сути, реакция, что актеру нужно всего лишь прочувствовать разыгрываемую сцену и откликаться на нее как можно естественней. Но это было за пределами его понимания. Он продолжал рисоваться и позерствовать. Я мучительно высматривал в нем хоть малейший проблеск правдоподобного поведения. И, увы, совершенно напрасно.


Хотя не все было так беспросветно. Если я говорил Ричарду предельно четко, что надо делать, дело сдвигалось с мертвой точки. Он воспринимал конкретные, простые инструкции без размытых понятий вроде «правдоподобный» или «естественное». В конце концов я добился того, что он перестал петь по направлению в кулисы. Он научился поворачиваться так, что казалось, что он обращается и к партнеру, и к публике одновременно. Даже механистичность его движений исчезла.


Не прошло и трех дней мытарств, и он стал чуть менее неуклюж и неотесан. Был ли он пылким героем-любовником? Вошел ли он в роль Пинкертона? До этого было еще как до Луны.

1Ну да (нем.)
2Дорогой (нем.)
3Дорогая (итал.)
4С чего вдруг? (нем.)