Когда репетиция наконец подошла к концу, Эгон отвёл меня в сторонку и объявил:
— Этот тенор совершенно безнадёжен.
— Ему не хватает школы. И опыта. Я с ним позанимаюсь отдельно.
— Это не поможет.
— А я малый хитрый, что-нибудь придумаю. Самые печальные промахи наверняка устраним.
— Но он вступает не вовремя! И что у него с нюансировкой! Как вы с этим собираетесь бороться?
— Ну, это всё же ваша епархия, Эгон.
— Na ja, но он же совсем не чувствует музыку! Он даже темп не держит.
Эгон и сам не всегда держал темп, но я решил об этом не упоминать.
— Ну, ну, это же только первая репетиция… Дайте ему шанс, он подтянется.
— Не в этой жизни и не на этой планете.
— Lieber Эгон, где же ваш национальный оптимизм?
— У нас в Вене об этом не слышали.
Неподражаемый чёрный юмор Эгона примирял меня с его эксцентричной манерой дирижирования. Я снова принялся объяснять, что бедняга тенор заслуживает второго шанса. Эгон всем своим видом выражал сомнение, а Полина, которая до сих пор молча ловила каждое наше слово, вдруг принялась взахлёб расписывать, какой прекрасный партнёр был у неё на последней «Баттерфляй» в Брюсселе: роскошный молодой мексиканец по имени Хорхе Альворадо, шести футов ростом, двадцати с чем-то лет и с голосом тёплым, как неаполитанское солнце.
— Всё это прекрасно и замечательно, cara, — сказал я, — но у нас сейчас только первая репетиция.
— А после второй такой репетиции мы уходим, — отрезала она.
— Уходите, то есть снимаетесь со спектакля? А как насчёт контракта?
— На участие в любительском спектакле мы не подписывались. Мне что, репетировать до полусмерти ради прихоти какого-то торговца ботинками?
— Не ботинками, а машинами. Он продаёт машины.
— Тем хуже, — сказал Эгон. – Он загрязняет атмосферу. Ему не место в опере.
— И всё-таки, Эгон, нам придётся потерпеть.
— Warum?
— Во-первых, контракты подписаны. Потом, мне показалось, что Ричард к концу репетиции смотрелся лучше.
— Лучше – ещё не значит хорошо, — отозвалась Полина.
— Если так, можете поговорить с руководством, ещё не поздно найти замену.
— Ach, да ведь этот идиот Дженнингс ничего не понимает!
Эгон попал в точку. Роджера Дженнингса наняли директором оперы Калгари после того, как ему удалось сделать прибыльным местное убыточное зернохранилище. Не мудрствуя лукаво, совет попечителей решил, что фокус можно повторить с оперой. Заблуждение вскоре рассеялось, а посредственный менеджер прочно засел на своём месте.
— Боюсь, что если мы выйдем с этим на Дженнингса, — сказал Эгон, — он найдёт кого-то ещё похуже.
— Увы, это вполне возможно.
— Так что же нам делать? – спросила Полина.
— Может, поступим так? В ближайшие дни поработаем над вторым актом, тенор в нём не занят. Тем временем я плотно позанимаюсь с Ричардом индивидуально. Кто знает? Может быть, магия сработает.
— А может быть, и нет, — заметила Полина.
Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом внушала мне ужас. Как сделать из неуклюжего мужчины средних лет хотя бы бледное подобие молодого любовника из оперы Пуччини?
Ричард сопротивлялся моим попыткам на каждом шагу. Делал он это не со зла и не из самоуверенности, а просто из-за полного отсутствия подготовки. Он обучался только вокалу и музыке и никогда не занимался ни актёрским мастерством, ни сценическим движением. Между тем актёрское мастерство хоть и кажется со стороны вполне доступным, на самом деле – целый комплекс трудноуловимых навыков. За один вечер его не усвоишь. Тщетно я втолковывал, что на сцене надо не играть, а жить, что для артиста главное погрузиться в предлагаемые обстоятельства и естественно на них реагировать – до Ричарда ничего не доходило. Снова и снова он сбивался на наигрыш и позу. Я мечтал, жаждал уловить хотя бы проблеск правдоподобного, реалистичного поведения – увы, напрасно.
Так я взывал из глубины, и наконец вдали забрезжила надежда. Ричард оказался довольно восприимчив к практическим советам. Если инструкции были простыми и понятными и не касались таких неосязаемых сущностей, как «правдоподобие» и «реалистичность» — Ричард мог им следовать. Мне удалось остановить его от пения в кулисы. Он научился так держать корпус, чтобы посылать звук в зал, а выглядеть обращающимся к партнеру. Он даже отказался от судорожно-механической манеры двигаться, которая сильно обескураживала зрителя.
После трёх дней напряжённой работы он стал смотреться чуть менее дико и неуместно. Сделался ли он похожим на пылкого влюблённого? Убедителен ли был Пинкертон в его исполнении? Ничуть.