Опереточный тенор


Когда репетиция, наконец, закончилась, Эгон отвел меня в сторонку и сказал:


— Этот тенор абсолютно не годится.


— Он еще сыроват. Не обучен. Я проведу с ним несколько частных репетиций.


— Это не поможет.


— Знаете, я довольно находчив и думаю, что смогу обуздать некоторые его самые ужасные выходки.


— А пропущенные вступления и отсутствие утонченности? С этим то что делать?


— Ну, полагаю, подобная проблема по вашей части, Эгон.


— О как. Но этот парень настолько немузыкален. Даже темп не держит.


Эгон тоже не держит, но я предпочел об этом умолчать.


— Постойте, но это же только первая репетиция. Дайте ему шанс и вы его не узнаете.


— Даже через миллион лет, вообще никогда, — пропел Эгон.


— Дорогой Эгон. Где же ваш врожденный оптимизм?


— У меня его нет. Я из Вены.


Мне не нравилось его неуклюжее дережирование, чего не скажешь о сдержанном чувстве юмора. Я еще раз повторил, что нам не мешало бы дать бедняге еще один шанс. Эгон скептически посмотрел, а Полина, мимо уха которой не пролетало ни одно наше слово, начала поэтично рассказывать о своей последней постановке "Баттерфляй" в Брюсселе и о своем партнере — великолепном молодом мексиканце Хорхе Альворадо — высоком мужчине, еще не достигшего тридцати лет, с голосом, теплым, как неополитанское солнце.


— Все это прекрасно, дорогая, — сказал я. — Но у нас была всего лишь одна репетиция.


— Еще одна такая репетиция и мы все уйдем, — послышалось в ответ.


— Уйти означает покинуть шоу, отменить его. А как же контракты?



— Мы не подписывались на вечер самодеятельности любителей. Не ждите, что я буду доводить себя до изнеможения только ради того, чтобы ублажить какого-то продавца обуви.


— Машин, а не обуви. Он продает машины.


— Тем хуже, — вставил Эгон. — Так он загрязняет атмосферу. Ему совсем не место в опере.


— Эгон. Нам действительно нужно быть терпимыми.


— Зачем? — спросил Эгон на немецком.


— Во-первых, подписанные контракты. Кроме того, Ричард к концу репетиции почувствовал себя лучше.


— Лучше не всегда означает хорошо, — ответила Полина.


— Ну если вы и правда так считаете, вам нужно поговорить с руководством прямо сейчас, пока есть время найти замену.


— Ах, от этого идиота Дженнингса толку никакого.


Здесь Эгон прав. Роджера Дженнингса назначили на пост директора оперного театра в Калгари только за то, что он помог местной компании по хранению зерна получить прибыль. Совет попечителей, не мудрствуя лукаво, решил, что он может сделать то же самое и для оперы. Вскоре они в этой идее разуверились и остались с посредственным менеджером.


— Неприятно, что мы поднимаем этот вопрос с Дженнингсом. Он подберет нам еще кого-то хуже.


— Увы, это действительно так.


— Так что же нам делать? — встревожилась Полина.


— Предлагаю такой выход. Следующие несколько дней мы уделяем основное внимание на Втором акте для которого тенор не требуется, а за это время я усиленно порепетирую с Ричардом в частном порядке. Как знать, вдруг фокус удастся.


— Или нет, — засомневалась Полина.


Перспектива частных уроков с Ричардом угнетала меня. Как это, черт возьми, неказистое существо средних лет превратить хотя бы в слабое подобие молодого любовника Пуччини?


Ричард всякий раз противоречил мне, но не из-за высокомения или кровожадности, а просто потому что он был абсолютно неподготовлен. Он брал только уроки пения и музыки. Ему не хватало актерской игры и сценического движения. Актерское мастерство, каким бы легким оно не казалось обывателю — дисциплина трудная и существует недолго. За короткое время им не овладеть. Я пытался убедить Ричарда, что актерская игра — это реакция на происходящее, что перед актером стоит задача раствориться в данной обстановке и естественно реагировать на нее. Но это ему не дано. Он упорно продолжал показывать свое фиглярство и рисовку. Ох, как же я жаждал какого-то хотя бы краткого подобия естественного поведения. Увы, этому не бывать.


Правда в моем беспросветном унынии вдруг мелькнуло несколько искр надежды на лучшее. Мои практические советы, казалось, не прошли для Ричарда даром. Он мог соблюдать четкие и простые указания до тех пор пока они не касались таких решающих мелочей как "краткое подобие естественного поведения". Я уговорил его перестать петь за кулисами. Он научился поворачиваться так, что это казалось обращением к партнеру, в то же время не теряя связи с публикой. Он даже отказался от своих сбивающих с толку проявлений пустой механической показухи.


Три дня напряженной работы и он как будто стал чуть менее грубым и неотесанным. Показался ли он пылким молодым любовником? Раскрылся ли он в роли Пинкертона? Совсем нет.