Ян Страсфогель «Мир Оперы»


Когда репетиция наконец завершилась, Эгон отвел меня в сторону и сказал:

— Наш тенор просто невыносим.

— Ему просто не хватает опыта. И практики. Я дам ему частные уроки.

— Это не поможет.

— Вы знаете, я довольно неглуп. Думаю, смогу исправить самые безобразные огрехи.

— Он пропускает вступления. Не чувствует переходов. Это вы сможете исправить?

— Я склонен считать, что это по вашей части, Эгон.

— Натюрлих, но он настолько не дружит с музыкой, что даже в темп не попадает.

«…как и вы», — подумал я, но сдержался.

— Ну, постойте, это всего лишь первая репетиция. Дайте ему шанс — он исправится.

— Найн — даже через тысячу лет, да хоть целую вечность.

— Эгон, майн либе, где ваш врожденный оптимизм?

— У меня его нет. Я из Вены.

Его стиль дирижирования мне казался довольно неуклюжим, однако это мрачное чувство юмора меня забавляло. Я повторил, что бедному человеку действительно нужно дать шанс, но Эгон был настроен скептически. Между тем Полина, ловившая каждое наше слово, начала с придыханием рассказывать о ее последней «Бабочке» в Брюсселе, где ей довелось играть с молодым обворожительным мексиканцем Хорхе Альворадо: чуть меньше тридцати лет и чуть выше ста восьмидесяти сантиметров, а голос… «теплый, как неаполитанское солнце».

— Это прекрасно, сеньорита, — повторил я. — Но это только первая репетиция.

— Еще одна в таком духе, и мы уйдем, — ответила она.

— Уйдете — насовсем? Из постановки? А как же контракты?

— Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Вы не можете требовать, чтобы я урепетировалась до смерти на потеху продавцу обуви.

— Автомобилей, вообще-то. Он продает машины.

— Еще хуже. Он этим загрязняет атмосферу, — вставил Эгон. — В опере ему совершенно не место.

— Эгон, нам правда нужно набраться терпения.

— Почему?

— Контракты подписаны — это во-первых. Кроме того, мне кажется, что к концу репетиции Ричард стал чуть лучше.

— Лучше — не значит «хорошо», — ответила Полина.

— Если вы действительно так считаете, вам следует поговорить с руководством прямо сейчас, пока еще есть время найти замену.

— Майн Готт, этот идиот Дженнингс все равно ничего не понимает.

Эгон был прав. Роджер Дженнингс стал директором «Калгари Оперы», потому что когда-то помог местному зернохранилищу выйти в прибыль. Попечительский совет, видимо, мудро решил, что ему не составит труда сделать то же самое и для оперы. Но вскоре эта иллюзия развеялась, и все, что у них осталось — это посредственный менеджер.

— Боюсь, если мы скажем Дженнингсу, — сказал Эгон. — Он найдет кого-то еще хуже.

— Увы, вполне может так случиться.

— Так что же нам делать? — спросила Полина.

— Как вам идея: следующие несколько дней мы сосредоточимся на втором акте, для которого не нужен тенор, а я пока дам Ричарду несколько интенсивных частных уроков. Кто знает? Может, случится чудо.

— А может и нет, — ответила она.

Перспектива занятий с Ричардом меня ужасала. Как, черт возьми, я смогу превратить бездарного мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника из оперы Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, и не из высокомерия или природной вредности, а лишь потому, что он был совершенно неподготовленным. Он брал уроки пения и музыки, но совершенно упустил из виду актерское мастерство и сценическое движение. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, — сложная дисциплина, которая далеко не всем под силу. Его нельзя освоить на скорую руку. Я пытался донести до Ричарда, что в актерском мастерстве важно взаимодействовать, что ему нужно просто вжиться в заданную ситуацию и естественно реагировать на происходящее, но и это было ему не по силам. Он снова и снова сводил все к позированию и кривлянию. Я страстно, невообразимо желал, чтобы в его игру хотя бы на мгновение можно было поверить. Но, увы, совершенно напрасно.

Впрочем, в моей пучине отчаяния все же мелькнул слабый проблеск надежды: Ричард неплохо воспринимал практические советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям, если они не содержали в себе абстракций вроде «игра, в которую можно поверить». Я добился того, что он прекратил петь в кулисы. Он научился вставать таким образом, чтобы зрители хорошо его видели, и при этом казалось, что он обращается к партнеру. И даже странные механические движения, которые временами у него проскакивали, наконец прекратились.

После трех дней напряженной работы он казался уже не настолько сырым и неуклюжим. Стал ли он пылким молодым любовником? Верил ли я его Пинкертону? Отнюдь нет.