Operaland

Ian Strasfogel

Как только репетиция закончилась, Эгон отвел меня в сторону и заявил:

- Тенор абсолютно безнадежен.

- Новичок. Никакой подготовки. Я дам ему несколько уроков.

- Бесполезно.

- Я свое дело знаю, между прочим. Думаю, что смогу избавить его от некоторых изъянов.

- А запоздалые вступления, отсутствие чувства гармонии? Что будешь делать?

- Я-то думал, это по твоей части, Эгон.

- Na ja , но он начисто лишен слуха, даже не держит темп.
---- Na ja - ну да (немецкий язык)----

Впрочем, как и Эгон, но я решил промолчать.

- Ла ладно тебе, всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс. У него получится.

- Никогда в жизни!

- Lieber Эгон, где твой врожденный оптимизм?
---- Lieber - дорогой (немецкий язык)----

- Нет и в помине. Я из Вены.

Пожалуй, я не был в восторге от неуклюжего дирижирования Эгона, но его сдержанное чувство юмора мне импонировало. Я повторил, что мы должны дать бедняге шанс. Эгон был настроен скептически, а Полина, которая ловила каждое наше слово, начала цветисто расписывать последнюю «Баттерфляй» в Брюсселе. Ее партнером был роскошный мексиканец Хорхе Альворадо, ему еще не исполнилось и тридцати, рост - метр восемьдесят, а голос теплый, как неаполитанское солнце.

- Прекрасно, cara , - заметил я. – Но прошла только первая репетиция.
---- cara - дорогая (итальянский, испанский языки)----

- Если подобное повторится, мы уходим, - ответила она.

- Уходите, то есть все отменяете, покидаете шоу? А как же ваши контракты?

- Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Не стоит рассчитывать, что я буду до смерти репетировать, чтобы ублажить какого-то продавца обуви.

- Вообще-то, машин. Он продает машины.

- Еще хуже. Загрязняет к тому же воздух, - добавил Эгон. – Совершенно очевидно, что опера не для него.

- Эгон, нам стоит набраться терпения.

- Warum?
----Warum - почему (немецкий язык)----

- Во-первых, подписанные контракты. Кроме того, к концу репетиции Ричард явно справлялся лучше.

- Лучше не всегда значит хорошо, - заметила Полина.

- Если вы так считаете, следует поговорить с руководством, пока есть время найти замену.

- Ну да, идиот Дженнингс, он же ничего не понимает!

Эгон был прав. Роджер Дженнингс был назначен директором Калгари Оперы, потому что помог местному зернохранилищу получить прибыль. Попечительский совет, в силу своей бесконечной мудрости, посчитал, что он мог бы сделать то же самое для оперной труппы. Вскоре они разуверились в данной идее и остались с бездарным руководителем на руках.

- Сама мысль обсуждать проблему с Дженнингсом меня пугает, - произнес Эгон. - Он приведет нам кого-нибудь еще хуже.

- Увы, вполне возможно.

- И что нам делать? - спросила Полина.

- Как вам такой план? Следующие несколько дней сосредоточимся на втором акте, тенор там не требуется, а я пока брошу свои силы на занятия с Ричардом. Кто знает? Может, произойдет чудо.

- А может, и нет, - возразила Полина.

Перспектива частных уроков с Ричардом вселяла ужас. Как, черт возьми, я собирался превратить увальня средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника из оперы Пуччини?

Ричард сопротивлялся все время, но не из вредности и высокомерия, а потому что был абсолютно не подготовлен. Он брал только уроки пения и музыки, а сценическое движение и актерское мастерство остались без внимания. Актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, - это сложный, эфемерный предмет. С наскока не освоишь. Я пытался внушить Ричарду, что актерская игра, в сущности, - реакция. Все, что актеру действительно нужно сделать - раствориться в конкретной ситуации и естественно на нее реагировать, но это было выше его сил. Он снова принимался позировать и кривляться. Я исступлённо желал, чтобы хоть на миг он стал вести себя естественно и непринужденно. Напрасно, к сожалению, совершенно напрасно.

В моей трясине уныния все же промелькнуло несколько слабых лучиков света. Ричард довольно хорошо воспринял практические советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям до тех пор, пока они не касались таких неосязаемых субстанций, как «непринужденное, естественное поведение». Я убедил его перестать петь за кулисами. Он научился поворачиваться так, чтобы представлялось, будто он обращается к своему партнеру, вместе с тем принимая удачный ракурс перед публикой. Он даже смог справиться с необъяснимыми порывами, когда начинал двигаться словно робот.

После трех дней напряженной работы он уже не выглядел полным профаном. Был ли он пылким молодым любовником? Был ли он убедительным Пинкертоном? Ничего подобного.