С грехом пополам репетиция закончилась, и Эгон отвел меня в сторонку.

- Этот тенор совершенно неприемлем.

- Так он без подготовки, не освоился. Я разучу с ним партию наедине.

- Бесполезно.

- Ты же знаешь, у меня особый дар. Считаю, что смогу затушевать кошмарный перебор в его игре.

- А те вступления, что он проспал, и нехватка нюансов? Разве исправишь такое?

- Скорее, это по твоей части, Эгон.

- Даже не знаю… Он настолько музыкально глух, что не держит темп.

Эгон сам фальшивил, но я решил, что лучше промолчать.

- Полно тебе. Для первой репетиции сойдет. Дай человеку шанс, он все улучшит.

- В жизни не поверю! Вечности не хватит.

- Милый Эгон, куда девался твой природный оптимизм?

- Какой там оптимизм? Я уроженец Вены.

Мрачноватые шутки Эгона, в отличие от его небрежного дирижерства, приходились мне по вкусу. Я повторил, что мы обязаны дать бедолаге полновесный шанс. Эгон сомневался, а Полина, не пропустив мимо ушей ни слова, ударилась в лирику, вспоминая свою роль Баттерфляй на последней постановке в Брюсселе, где ее партнером был эффектный мексиканец Хорхе Альворадо – не старше тридцати, высокий, шести футов ростом и страстным, как неаполитанское солнце, голосом.

- Все это прекрасно, дорогая, - заметил я, - но мы на репетиции впервые.

- Еще одна в таком же духе, и нас нет, - пригрозила она.

- Как в культуре отмены? Хотите бросить постановку, а контракты?

- В них ни слова про балаган. Я не собираюсь репетировать до упаду, лишь бы потакать какому-то торговцу обувью.

- Машинами, на самом деле. Он продает машины.

- Тем хуже. Загрязняет атмосферу, пособник. - сказал Эгон. - Ему вообще не место в опере.

- Эгон, надо набраться терпения.

- Зачем?

- Во-первых, все подписали контракты. Во-вторых, к концу репетиции Ричард выглядел получше. Не находите?

- «Получше» вовсе не значит «хорошо» - ответила Полина.

- Если так считаешь, то иди к начальству, пока есть время найти замену.

- Ах, Дженнингс! Что он понимает, этот идиот?

Эгон был прав. Роджера Дженнингса назначили директором «Калгари Опера» за то, что помог сделать прибыль местной фирме по хранению зерна. От большого ума, не иначе, попечительский совет вообразил, что Дженнингс провернет тоже самое с оперой. Вскоре иллюзии развеялись, и совет смирился с заурядным управленцем.

- Боюсь, не стоит обсуждать это с Дженнингсом, - продолжил Эгон. – Найдет того, кто еще хуже.

- Увы, скорее всего, так.

- И что нам остается? – спросила Полина.

- Есть вариант. В те дни, пока я буду натаскивать Ричарда, сосредоточимся на акте втором, где не нужен тенор. Кто знает? Может, тыква превратится в карету.

- А может, и нет, - сказала Полина.

От перспективы мастер-классов с Ричардом у меня сосало под ложечкой. Господи, как я собирался переделать стареющую бездарь хотя бы в слабое подобие влюбленного юноши у Пуччини?

С каждым шагом вперед Ричард вставал на дыбы, и не потому, что был зловредным или с гонором, а просто не знал азов. Он брал уроки музыки и вокала, но об актерском искусстве или сценическом движении не имел понятия. Только непосвященному кажется, что актерство – дело плевое. Напротив, дисциплина эта сложная, туманная, и с наскока ей не овладеть. Я пытался убедить Ричарда, что суть игры актера в реакции. Всего лишь нужно раствориться в обстановке и вести себя непринужденно, но для него это была тайна за семью печатями. Он снова и снова то позировал, то вставал в позу. Я страстно желал хоть на миг узреть правдоподобную картину. Увы, тщетно!

В пучине отчаяния все же мелькнули слабые проблески надежды. Ричард довольно хорошо воспринял практические советы. Он мог следовать простым и ясным указаниям, если только они не касались смутных понятий типа «правдоподобной картины».

Я отучил его петь в кулисы. Он запомнил, как стоять на сцене, чтобы обратиться сразу и в зрительный зал, и к партнеру. Даже подавил те загадочные вспышки машинальной активности.

Спустя три дня усердного труда Ричард выглядел не так уж грубо и нелепо. Только стал ли пылким влюбленным юношей? Убедительным в роли Пинкертона? Ничуть.