Репетиция, которая издергала всех, наконец, завершилась, и Эгон отвел меня в сторону.
− Тенор никуда не годится, − сказал он.
− Он неотесанный, неопытный. Я с ним позанимаюсь.
− Бесполезно.
− Ну, я свое дело знаю. Я думаю, что уберу его самые серьезные дефекты.
− Он вступает не вовремя и поет во все горло. Как вы это уберете?
− Я думал, это по вашей части, Эгон.
− Ну конечно, но этому типу медведь на ухо наступил, поэтому он даже не следит за ритмом. − Эгон тоже за ним не следил, но я предпочел не упоминать об этом.
− Да ладно вам, это только первая репетиция. Дайте ему шанс, и он исправится.
− Да это невозможно по определению!
− Эгон, дорогой, где ваш природный оптимизм?
− У меня его нет. Я из Вены. – Мне было не по душе его импульсивное дирижирование, зато нравились его циничные шутки. Я повторил, что в самом деле надо дать бедняге шанс. Эгон сомневался, а Полина, ловившая каждое наше слово, ударилась в лирику о своей последней партии Мадам Баттерфляй в Брюсселе, где ее партнером был молодой красавчик-мексиканец Хорхе Альворадо: шесть футов ростом, еще нет тридцати, с голосом теплым, как солнце Неаполя.
− Все это замечательно, дорогая, − сказал я. – Но сегодня только первая наша репетиция.
− Еще один такой певун, и мы уходим, − ответила она.
− Что значит – уходите? Отменяете шоу? А, как же контракты?
− Мы не подписывали контракты с любителями. Не ждите, что я стану умирать на репетиции только для того, чтобы подстроиться под какого-то продавца обуви.
− Вообще-то, он торгует машинами.
− Еще хуже. Он загрязняет атмосферу, − сказал Эгон. – Ему не место в опере.
− Эгон, надо набраться терпения.
− Зачем?
− Во-первых, контакты подписаны. Кроме того, к концу репетиции Ричард запел немного лучше.
− Лучше − не всегда хорошо, − ответила Полина.
− Если вы, правда, так считаете, поговорите с руководством сейчас, пока можно найти замену.
− Ах, этот идиот Дженнингс! Он ничего не понимает. − Эгон был прав. Роджера Дженнингса наняли директором оперы Калгари за то, что он сделал прибыльной местную компанию по хранению зерна. Попечительский совет, несомненно, безгранично мудрый, думал, что он также поможет опере. Вскоре у них открылись глаза, и они поняли, что получили посредственного менеджера. − Я боюсь обсуждать это с Дженнингсом, − сказал Эгон. – Он найдет нам кого-нибудь похуже.
− Увы, такое может быть.
− И что же нам делать? − спросила Полина.
− Я предлагаю вот что: следующие дни мы репетируем второй акт, где не занят тенор, а я в это время больше занимаюсь с Ричардом. Кто знает? Может быть, случится чудо.
− А может, и нет, − сказала Полина.
Меня ужасали предстоящие занятия с Ричардом. Как мне, черт возьми, превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника по версии Пуччини?
Ричард ни разу не сделал так, как я сказал, с первого раза не потому, что задирал нос или вредничал, а потому, что был совсем неподготовленным. Он брал уроки вокала и музыки, но не актерского мастерства и сценического движения. Актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось тому, кто в нем не разбирается, − сложная, иллюзорная дисциплина. Его не освоишь за одну ночь. Я пытался внушить Ричарду, что актерское мастерство − по сути, умение реагировать. Актеру нужно просто раствориться в определенной ситуации и органично жить в ней. Но ему это было не по силам. Он снова и снова принимал позы и рисовался. Я с нетерпением ждал – страстно хотел − краткого мгновения убедительного, правдоподобного поведения. Увы, все без толку.
Трясину моего отчаяния все-таки осветили слабые лучики надежды. Ричард довольно послушно следовал приземленным советам. Если мои четкие и простые указания были связаны с тем, что можно увидеть или потрогать, он их выполнял, но не понимал, как “реалистично вести себя, чтобы ему поверили”. Я отучил его петь в кулисы. Он начал вставать так, чтобы, выступая на публику, обращаться к своему партнеру. Он даже перестал судорожно подергиваться, как робот, что прежде ставило в тупик.
После трех дней напряженных занятий он стал чуть-чуть гармоничнее и меньше действовал невпопад. Был ли он похож на страстного молодого любовника? Годился ли для партии Пинкертона? Нисколько.