Иан Страсфогель

«Опера»

Когда репетиция подошла к концу, Игон отвел меня в сторону и сказал:
– Этот тенор абсолютно невозможен!
– Да, он еще сырой и не обучен. Я дам ему несколько частных уроков.
– Это не поможет.
– Ты меня недооцениваешь, думаю, я смогу исправить самые вопиющие недостатки.
– А пропущенные вступления? А неумение чувствовать тонкости? Это ты тоже сможешь исправить?
– Ну, Игон, вообще-то, это – твоя ответственность.
– Да, но он так немузыкален, что даже не поспевает в такт.

То же самое можно было сказать и об Игоне, но озвучивать это я не стал.
– Ну, ладно тебе, это – же всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он наверстает.
– В жизни не поверю!
– Дорогой Игон, где же твой природный оптимизм?
– У меня его отродясь не было – я же из Вены!

Возможно, я и не любил его неуклюжее дирижирование, но не мог не ценить бесподобное чувство юмора. Я повторил, что бедному малому надо дать еще один шанс.
Игон ответил скептическим взглядом, а Полина, которая ловила каждое наше слово, ударилась в лирику, вспоминая свое прошлое выступление с «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, когда ей в пару поставили шикарного молодого мексиканца Джорджа Алворадо: почти под два метра ростом, не старше тридцати, да еще с таким бархатным голосом, как неаполитанское солнце.
– Это все, конечно, хорошо, дорогая, – заметил я, – но это – пока лишь первая репетиция.
– Еще одна такая - и мы все сгинем, – прозвучало в ответ.
– Сгинем? Имеешь в виду - отменим или покинем шоу? А как же наши контракты?
– Мы не подписывались выступать с любителем. Не считаю нужным репетировать до смерти, чтобы повеселить какого-то продавца обуви.
– Ну, вообще-то, автомобилей. Он продает машины.
– О, это еще хуже! К тому же и воздух загрязняет! – возмутился Игон. – Ему абсолютно нет места в опере.
– Игон, нам просто нужно набраться терпения.
– С чего это?
– Ну, во-первых, подписаны контракты, во-вторых, ближе к концу оперы Ричард вроде бы стал слегка получше.
– Лучше – не всегда значит хорошо, – парировала Полина.
– Ну, если вы так настроены, нужно прямо сейчас поговорить с руководством, пока еще можно найти замену.
– К сожалению, идиот Дженнингс ничего в этом не смыслит.

Тут Игон был прав. Роджера Дженнингса взяли директором в оперу Калгари только по той причине, что он сделал прибыльным одно местное зернохранилище. Совет попечителей в своей безграничной мудрости решил, что, несомненно, он сотворит то же самое с оперой. Вскоре их уверенность развеялась, а горе-менеджер остался.
– Сомневаюсь, что мы сможем уладить вопрос с Дженнингсом, – заметил Игон. – Он скорее во всем обвинит нас.
– Вполне возможно так и будет!
– Тогда что же нам делать? – поинтересовалась Полина.
– Давайте поступим так: поработаем несколько дней над вторым актом, в котором нет тенора, а я за это время интенсивно позанимаюсь с Ричардом. Кто знает? Возможно, случится чудо.
– Или не случится, – констатировала Полина.

Перспектива давать частные уроки Ричарду наполнила меня ужасом. Каким чудом я смогу превратить заносчивого взрослого мужика в хоть какое-то подобие молодого возлюбленного, созданного Пуччини?

Ричард был неприятен мне во всем, и не только из-за своего высокомерия или вредности, а потому что не проходил никакого обучения. Он брал только уроки пения и музыки, и не занимался ни актерским мастерством, ни сценическим движением. А актерское мастерство, кажущееся простым для непосвященных, это – сложная и трудно постижимая дисциплина. Ею нельзя овладеть в одночасье. Я пытался убедить Ричарда в том, что актерская игра - это, в принципе, просто реакция, а актёру всего лишь нужно раствориться в ситуации и отвечать сообразно ей. Но все это было выше его понимания. Он снова и снова манерничал и позировал. Я просил и умолял его хотя бы на мгновения стать естественным и живым. Но, напрасно, увы, совершенно напрасно!

Когда пучина моего отчаяния достигла предела, несколько слабых лучиков света замаячили впереди. Ричард довольно хорошо понимал практические советы. Он мог следовать простым, четким инструкциям, пока они не касались таких эфемерных вещей, как правдоподобное и естественное поведение. Я научил его петь, не обращаясь к кулисам. Он освоил, как нужно встать под правильным углом к партнеру и в то же время быть на виду у публики. Он перестал двигаться как робот.

Три дня тяжелейшей работы, и он уже не такой сырой и безнадежный. Стал ли он похож на пылкого молодого влюбленного? Смог ли стать так же убедителен как Пинкертон? До этого еще было далеко.