Герой оперы.

Иан Страсфогель, «Герой оперы»

Под конец репетиции Эгон отвел меня в сторону и заявил:

- Это просто кошмар, мы не можем взять его на роль тенора.

- Он ведь новичок в этом деле, просто опыта не хватает. Я дам ему пару частных уроков.

- Это бесполезно, - возразил Эгон.

- И все же, думаю, мне удастся устранить самые грубые изъяны, я в этом мастер, ты же знаешь.

- А что насчет того, что он не попадает в такт и напрочь лишен чувства утонченности? Это ты тоже исправишь?

- Разве не ты у нас за это отвечаешь?

- Ну да, - раздраженно протянул Эгон, - но он же ни в одну ноту не попадает, ему будто медведь на ухо наступил!

Мысленно я отметил, что это, вероятно, был тот же медведь, что наступил на ухо и самому Эгону, но вслух сказал только следующее:

- Да брось, это ведь первая репетиция. Дай ему шанс, он исправится.

- Дать шанс? Да я скорее умру, чем дам шанс этому дилетанту, - продолжал сопротивляться Эгон.

- Lieber Egon(нем. Дорогой Эгон), где же твой природный оптимизм?

- Я австриец, оптимизм нам не присущ.

Эгон, может, и не обладал выдающимися дирижерскими способностями, но в моих глазах это компенсировалось его слегка изощренным тонким чувством юмора, понятным далеко не каждому. Я продолжал настаивать на том, что мы должны дать бедняге шанс, но Эгон был непреклонен в своем скептическом настрое. Внезапно напомнила о своем присутствии Полина, которая все это время вслушивалась в каждое сказанное нами слово. Она начала предаваться воспоминаниям о последней постановке «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, где ее партнером по сцене был прекрасный молодой мексиканец, Хорхе Альворадо, чуть старше двадцати, почти двух метров ростом, с голосом, как выразилась сама Полина, «пьянящим, словно лучшие итальянские вина».

- Не сомневаюсь, это была фантастическая постановка, cara(ит. Милая) , - сказал я, - но для нас, напомню, это только первая репетиция.

- Если так будет продолжаться и дальше, то она же будет и последней, - заявила Полина, звуча слегка угрожающе.

- Хочешь сказать, что собираешься уйти? А как же твой контракт?

- Участие в вечерах самодеятельности в моем контракте не прописано, так что не ждите, что я тут буду репетировать до потери пульса только ради потехи какого-то там продавца обуви, - возмущенно продекларировала Полина.

Я поправил ее:

- Машин, вообще-то. Он торгует машинами.

- Тем более! Он способствует загрязнению воздуха, которым мы с вами дышим. Ему не место в опере, - ну конечно, Эгон поддержал Полину.

- В любом случае, нам придется проявить терпение, Эгон.

- Warum?(нем. С какой это стати?)

- Во-первых, мы подписали контракт. Да и к тому же, под конец репетиции Ричард явно выступал уже куда лучше.

- Лучше не значит хорошо, - язвительно отметила Полина.

- Знаете, раз уж вы так непреклонны, поговорите с руководством, возможно, они подыщут замену, пока еще не поздно.

- Ох, Дженнингс – полный идиот, он ничего не смыслит в нашем деле.

Эгон был прав. Роджер Дженнингс был посажен в кресло директора оперы Калгари лишь потому, что помог местной компании, владеющей зернохранилищами, получить кое-какую дополнительную прибыль. Тогда совет попечителей, ни секунды не сомневаясь в своих намерениях, решил, что Дженнингс сможет тоже самое сделать и для оперы. Но вскоре они осознали всю глубину своих заблуждений и теперь вынуждены мириться с последствиями своего «мудрого» решения.

- Боюсь, если мы обратимся к Дженнингсу, он найдет нам еще кого похуже, - сказал Эгон.

- Не удивлюсь, если так и будет.

- И как нам быть? - спросила Полина.

- Есть у меня одна идея. Предлагаю сосредоточиться на прогоне Второго акта, в котором не задействован тенор, а я пока позанимаюсь тет-а-тет с Ричардом. Кто знает, вдруг чудо все-таки случится.

- Ну или мы убедимся в том, что чудес не бывает, - сказала Полина.

Перспектива частных занятий с Ричардом вселяла в меня ужас. Каким образом я собирался из этого весьма несуразного мужчины в возрасте слепить что-то хотя бы отдаленно похожее на молодого героя-любовника из оперы Пуччини?

Казалось, все, что я говорил, Ричард пропускал мимо ушей, но не потому что был такого высокого мнения о себе и низкого о других, а лишь из-за своего непрофессионализма. У него было немного вокальной и музыкальной практики, но он совершенно ничего не смыслил в актерской игре. А это ремесло, каким бы легким оно не казалось на первый взгляд, является сложной и с трудом постигаемой наукой, овладеть которой в одночасье просто невозможно. Я пытался донести до Ричарда, что задача актера заключается в том, чтобы полностью раствориться в сценарии и «проживать» его, ведя себя естественно, но он будто не слышал меня и снова и снова превращал каждую свою реплику в буффонаду. Я все ждал от него хоть проблеска убедительной и правдоподобной игры, но, увы, ожидания мои были совершенно напрасны.

Но над Топью Уныния, в которой я тонул, все же мелькали слабые проблески надежды. Ричард прислушивался к некоторым практическим рекомендациям, которые я давал ему, и был способен следовать четким и ясно изложенным инструкциям. Конечно, до тех пор, пока в них не начинало фигурировать выражение «вести себя естественно». Я научил его исполнять свои партии, глядя в глаза партнеру по сцене и направляя свой голос в зал, на публику, чтобы выступления его не производили впечатление «театра одного актера». Он даже перестал доходить до абсурдности в своих попытках казаться профессионалом и уже не использовал заранее заученные псевдо-актерские приемы.

Спустя три дня усиленной работы он уже не производил впечатление абсолютного дилетанта. Стал ли он молодым и пылким героем-любовником? Нет. Был бы он хоть отдаленно похож на Пинкертона? Едва ли.