#1#Sofiya Novik
Когда репетиция наконец-то закончилась, Эгон отвел меня в сторону и сказал:
– Тенор никуда не годится.
– У него просто голос не поставлен. Я с ним позанимаюсь.
– Не поможет.
– Я знаю о чем говорю. Его можно исправить.
– Как? У него совсем нет слуха.
– Кажется не мне тебе рассказывать как.
– Na ja [1], но он не попадает в ноты и не держит ритма.
Эгон тоже не держит, но я промолчал.
– Спокойно, это только первая репетиция. Дадим ему шанс. Он раскроется.
– Ни за что в жизни.
– Lieber [2] Эгон, где же твой врожденный оптимизм?
– Какой оптимизм? Я из Вены.
Мне не нравились его вызывающие манеры, но язвительное чувство юмора было по душе. Я настаивал, что бедняге надо дать шанс. Эгон не поддавался. Полина, внимательно слушавшая наш разговор, принялась разглагольствовать о своей последней партии Мадам Батерфляй в Брюсселе: она выступала с Джорджем Альворадо, молодым высоким красавцем из Мексики, чей голос согревал как неаполитанское солнце.
– Прекрасно, cara [3], но это только первая репетиция.
– Еще одна такая, и мы уходим.
– Уходите в смысле отменяете представление? А договоры?
– Мы не подписывались на кружок самодеятельности. Я не собираюсь истощать себя репетициями ради продавца обуви.
– Машин.
– Тем хуже. Он загрязняет природу, – ответил Эгон. – Ему не место в опере.
– Нам надо набраться терпения.
– Warum [4]?
– Хотя бы потому, что договоры уже подписаны. И к концу репетиции у него получалось лучше.
– Лучше еще не хорошо, – ответила Полина.
– Раз так, надо сказать главному сейчас, пока еще можно найти замену.
– Этот идиот Дженнингс ничего не смыслит.
Эгон был прав. Роджер Дженнингс стал заведующим Оперы в Калгари, потому что помог местному зернохранилищу сделать прибыль. Попечительский совет, конечно, решил, что с оперой будет также. Но вскоре иллюзии рассеялись, и остался только бестолковый заведующий.
– Придется поговорить с Дженнингсом, – заключил Эгон. – Хотя он о нас еще худшего мнения.
– Увы, но выхода нет.
– Так что теперь? – спросила Полина.
– Давайте пару дней порепетируем второй акт: в нем нету тенора. А я позанимаюсь с Ричардом. Как знать? Может случится чудо.
Я содрогался при мысли об уроках с Ричардом. Как можно неуклюжего продавца средних лет превратить хотя бы в блеклую пародию на любовника из Пуччини?
Ричард не исправлялся, но не из вредности или высокомерия, а потому что ничего не умел. Он брал уроки музыки и вокала, но ничего не знал про актерское мастерство. Непосвященным кажется, что это ерунда, но игра – сложное и тонкое искусство. Ему нельзя научиться в одно мгновенье. Я объяснял Ричарду, что играть значит просто напросто чувствовать, что актеру надо только раствориться в ситуации и вести себя естественно, но ему это было не под силу. Он мог только кривляться. Я терпеливо ждал от него хоть сколько нибудь естественного, ненаигранного поведения. Увы, совершенно напрасно.
Однако когда я совсем отчаивался, показывались слабые лучики надежды. Ричард мог следовать простым практическим советам, к коим в его случае естественное, ненаигранное поведение никак не относилось. Он отучился петь за кулисы и теперь мог стоять так, чтобы одновременно обращаться к партнеру и не отворачиваться от зрителей. Исчезли вспышки нелепого роботоподобного поведения.
Спустя три дня тяжелой работы, он, казалось, чуточку раскрылся и уже не выглядел так неуклюже. Был ли он похож на пылкого молодого любовника? Ни сколько.

1. Нем. «Ну, да».
2. Нем. «Дорогой».
3. Итал. «Дорогая».
4. Нем. «Почему?»