Когда мы, наконец, домучили репетицию, Эгон отвёл меня в сторону и сказал:
— Тенор никуда не годится.
— Он просто новичок. Я с ним отдельно позанимаюсь.
— Не поможет.
— Ну уж мне хватит ума сгладить явные огрехи.
— Ему недостаёт точности, он вступает не в то время. Как ты это исправишь?
— Я думал, это твоя работа, Эгон.
— Na ja, он полный профан, даже темп держать не может.

Эгон и сам не блистал, но я промолчал.

— Да ладно, подумаешь, первая репетиция. Дай ему время, он наверстает.
— Здесь и вечности мало.
— Lieber Egon, куда делся твой оптимизм?
— Мы, венцы, о нём даже не слыхали.

Шутил Эгон лучше, чем дирижировал.

Я повторил, что мы должны дать бедняге Ричи шанс. Эгон пожал плечами, а Полина, которая ловила каждое слово, завела песню о постановке «Мадам Баттерфляй»‎ в Брюсселе. Там её партнером был жгучий мексиканец Хорхе Альворадо. Двадцать лет, рост два метра, а голос ласковый, как неаполитанское солнышко.

— Всё это, конечно, прекрасно, cara, — ответил я. — Но не забывай, мы провели только одну репетицию.
— Если следующая будет такой же, мы уйдём, — заявила она.
— Уйдёте из труппы? А как же контракты?
— Мы не подписывались на самодеятельность. Я не буду гробить себе нервы, чтобы вытащить за уши продавца обуви.
— Вообще-то он продаёт машины.
— Тем хуже. Он ещё и воздух помогает загрязнять, — вставил Эгон. — Ему не место в опере.
— Придётся набраться терпения, Эгон.
—Warum?
— Контракты всё равно уже подписали. Да и Ричард исправился под конец репетиции.
— Просто исправиться недостаточно, — заметила Полина.
— Если ты так думаешь, поговори с руководством. Пускай ищут замену, пока есть время.
— Ach, да этот дурак Дженнингс ничего не смыслит.

Эгон был прав. Роджера Дженнингса назначили директором Калгари Оперы, потому что он однажды помог местной зерновой компании выйти в прибыль. Какой-то гений из попечительского совета решил, что Дженнингс и в опере дела наладит. Вскоре совет убедился в провальности идеи и застрял со слабым управленцем.

— Не хочу втягивать в это Дженнингса, — сказал Эгон. — Он найдёт ещё хуже.
— Так и будет, увы.
— Что же нам делать? — спросила Полина.
— Предлагаю на этой неделе заняться вторым актом. Тенор там не нужен. А я пока натаскаю Ричарда. Кто знает, вдруг случится чудо?
— Или не случится, — сказала Полина.

Мысль об уроках с Ричардом вгоняла меня в дрожь. Как я вылеплю из сорокалетнего увальня хотя бы бледное подобие молодого соблазнителя?

Ричард выполнял мои указания со скрипом: не из вредности или высокомерия, а из-за необразованности. Он учился только музыке и пению, к актёрскому мастерству и пластике он не подступался. Непосвящённым игра на сцене может показаться приятной забавой. На самом деле, это тонкое и сложное искусство, его не освоишь в одночасье. Я внушал Ричарду, что играть равно реагировать: актёр поддаётся сценарию и начинает в нём жить. Безуспешно. Он продолжал кривляться и ломаться. Я жаждал, мечтал хоть о капле естественности и непринуждённости. Тщетно, всё тщетно.

Иногда в глухой безнадёге виднелись робкие проблески. Ричард хорошо схватывал практические советы: понятные и чёткие инструкции без размытостей вроде «естественность и непринуждённость»‎. Я отучил его петь в сторону кулис. Теперь он мог встать так, чтобы, повернувшись лицом к партнёру, он обращался голосом к залу. Даже нелепая деревянность покинула его движения.

Через три дня упорной работы Ричард кое-как освоился на сцене. Удался из него пылкий молодой любовник? Убедительный Пинкертон? Едва ли.