Репетиция, к счастью, закончилась. Эгон отвел меня в сторону и заявил:


– Нет, этот тенор решительно невыносим.


– Он неопытен и не обучен. Я сам с ним позанимаюсь.


– Не сработает.


– У меня сработает. По крайней мере, надеюсь, что самые чудовищные его перекосы я смягчу.


– А пропущенные вступления и грубое звучание? С этим ты что собираешься делать?


– Эгон, я думал, это уже по твоей части.


– _Фсе ферно_, но он настолько немузыкален, что даже не держит темп.


Эгон тоже не держал, но я решил об этом не упоминать.


– Ну слушай, это лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он подтянется.


–Ни за что! Тысячу раз нет!


– Эгон, _lieber_, дорогой, где же твое врожденное благодушие?

---сноска---

Lieber (нем.) – дорогой


----------------


– Я из Вены, откуда у меня благодушие?


Меня, конечно, раздражало его топорное дирижирование, но его сарказм – неизменно приводил в восторг. Я повторил, что мы должны дать бедняге тенору возможность исправиться, но Эгон был настроен скептически. Ловившая каждое наше слово Полина пустилась в воспоминания о том, как она в последний раз пела Мадам Баттерфляй в Брюсселе. Упомянула и партнера по сцене, эффектного мексиканца Хорхе Альворадо: высокого, молодого, с теплым, как неаполитанское солнце, голосом.


– _Брависсимо_, дорогая, – сказал я, – однако мы сегодня репетировали только в первый раз.


– Если второй раз пройдет так же, то мы все.


– Что «все»? Уйдете? Все отменится? А ваши контракты?


– Я не подписывалась на любительскую самодеятельность. Я что, теперь должна урепетироваться до смерти ради какого-то торговца башмаками?


– Машинами. Он продает машины.


– Еще лучше, – буркнул Эгон, – он вдобавок и атмосферу загрязняет. Ему совершенно не место в опере.


– Эгон, нам все же стоит быть снисходительнее.


– _Пошему_?


– Во-первых, контракты подписаны. А во-вторых, под конец он, как будто, стал звучать немножко лучше.


– Лучше не значит хорошо, – заметила Полина.


– Ну раз ты так считаешь, то иди к руководству прямо сейчас, пока еще есть время найти замену.


– Ох этот идиот Дженнингс, он _нишево не понимайт_!

Эгон был прав. Роджера Дженнингса наняли директором Калгари Опера, потому что он когда-то превратил местное зернохранилище в прибыльное предприятие. Совет попечителей мудро рассудил, что то же самое он сможет проделать и с оперной труппой. Однако вскоре это заблуждение рассеялось, а посредственный менеджер остался на месте.


– Я опасаюсь говорить об этом с Дженнингсом, – сказал Эгон, – подберет нам кого-нибудь еще хуже.


– Скорее всего, так и будет, увы.


– И что мы будем делать? – спросила Полина.


– Придумал. Давайте пока несколько дней порепетируем второй акт, там тенор не нужен. Я тем временем основательно возьмусь за Ричарда. Кто знает, вдруг шалость удастся.


– Или нет, – отозвалась Полина.


Перспектива частных занятий с Ричардом, однако, повергала меня в ужас. Как я собирался превращать бормотуна средних лет хотя бы в отдаленное подобие пылкого влюбленного юноши? Я понятия не имел.


Ричард буквально сопротивлялся обучению. Это шло не из упрямства или вредности, но от непонимания. Он когда-то брал уроки пения и музыки, а актерскому мастерству и сценическому движению не учился. Актерская игра – это многогранное и интуитивное умение, которое невозможно освоить на ходу. Лишь далекие от театра люди думают, что играть легко. Я пытался объяснить Ричарду, что нужно не просто действовать, а взаимодействовать. Я говорил, что нужно погрузиться в ситуацию и вести себя в ней естественно, но он этого не понимал. Он упрямо сводил все к наигранности и позированию. Я желал, страстно желал увидеть хоть мимолетный проблеск правдоподобия и реалистичности, но увы. Я ждал совершенно напрасно.


Моя трясина отчаяния все же озарялась тусклыми лучиками света: Ричард хорошо воспринимал практические советы. Он мог выполнять простые и четкие указания, не содержащие абстрактных понятий вроде «правдоподобие» и «реалистичность». Я отучил Ричарда петь на кулисы. Он понял, как нужно стоять, чтобы обращаться к партнеру и одновременно смотреть в зал. Даже его внезапные и нелепые резкие движения тоже исчезли.


Спустя три дня напряженной работы он уже казался чуть менее неотесанным и чужеродным. Стал ли он страстным героем-любовником? Стал ли он убедительным Пинкертоном? Отнюдь.