Ян Страсфогель «Опералэнд»

Как только репетиция окончательно выдохлась, Эгон отозвал меня в сторонку и сказал:

- Этот тенор абсолютно безнадежен.

- Он сыроват, не обучен, но я займусь им лично.

- Это не поможет.

- Я не плохо справляюсь, сам знаешь. Думаю, что смогу сгладить самые заметные дефекты.

- А пропущенные вступления, отсутствие изящества? С этим тоже справишься?

- Мне казалось, это больше по твоей части, Эгон.

- Na ja, но этот человек настолько немузыкален, что даже темп не держит, – Эгон тоже его не держал, но я решил не напоминать об этом.

- Ну хватит, хватит, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он исправится.

- Ни в миллион лет, никогда вообще.

- Lieber Эгон, где твой врожденный оптимизм?

- Его у меня нет. Я родом из Вены.

Я может и недолюбливал его трудное для восприятия дирижирование, но его мрачный юмор меня забавлял. Я повторил, что мы должны дать бедняге возможность проявить себя. Эгон посмотрел на меня со скепсисом, а Полина, которая ловила каждое наше слово, c чувством стала вспоминать о своей последней «Баттерфляй» в Брюсселе, где ее партнером был блестящий молодой мексиканец Хорхе Альворадо, высокий, с голосом теплым, как неаполитанское солнце.

- Это все конечно прекрасно, cara, - сказал я, - но это всего лишь наша первая репетиция.

- Если следующая будет такой же, то мы расходимся.

- Расходимся - в смысле уходим, отказываемся от участия в постановке? А как быть с контрактами?

- Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Я не ожидала, что придется репетировать до потери пульса, только чтоб позабавить какого-то торговца обувью.

- Машинами. Он торгует машинами.

- Еще хуже. Атмосферу загрязняет, - сказал Эгон, - Ему не место в опере.

- Эгон, нам нужно набраться терпения.

- Warum?

- С одной стороны, контракты, с другой, – к концу репетиции у Ричарда стало получатся лучше.

- Лучше не значит хорошо, - ответила Полина.

- Если ты действительно так думаешь, то поговори с руководством, пока еще есть время найти замену.

- Ах, этот идиот Дженингс, он вообще ничего не понимает, - не без основания заявил Эгон. Роджер Дженингс был назначен директором Оперы Калгари, потому что при нем местная зерновая компания неплохо зарабатывала. Попечительский совет в своей безграничной мудрости решил, что и опера тоже будет. Однако вскоре обнаружилось, что они, к своему разочарованию, угодили в крепкие объятия весьма посредственного управленца.

- Мне не нравится идея обсуждать это с Дженингсом, - сказал Эгон, - он о нас тоже не высокого мнения.

- Тем не менее, это единственная возможность.

- И что же нам делать? – спросила Полина.

- Давайте так: в ближайшие дни сосредоточимся на втором акте, где тенор не участвует, а я пока позанимаюсь с Ричардом индивидуально. Как знать, может случится чудо?

- А может и нет, - сказала Полина.

Перспектива индивидуальных занятий с Ричардом ужасала меня. Боже, как мне превратить бестолкового сорокалетнего мужика хоть в какое-то подобие молодого любовника из оперы Пуччини?

Ричард постоянно усложнял мне задачу, не по злому умыслу, а просто потому что ничего не умел. Прежде он брал только уроки пения и музыки, но не занимался ни актерским мастерством, ни сценическим искусством. А актерское мастерство, кажущееся со стороны таким легким, является сложной и тонкой наукой. Его невозможно освоить за один вечер. Я пытался убедить Ричарда, что суть актерства в реакции, и все, что ему нужно сделать - это раствориться в заданной ситуации и реагировать на нее естественным образом, но это было за гранью его понимания. Он снова и снова принимал позы и красовался. Я очень ждал, жаждал, хоть краткого мига проявления чего-то живого, правдоподобного. Но, увы, напрасно, совершенно напрасно.

Но сквозь мою пучину отчаяния пробилась пара бледных лучиков света. Ричард хорошо воспринимал практические советы. Он мог следовать простым и ясным инструкциям тем лучше, чем меньше общего они имели с абстрактными «проявлениям чего-то живого, правдоподобного». Мне удалось добиться, чтоб он перестал петь куда-то в кулисы. Он научился поворачиваться к партнеру по сцене, обращаясь при этом к зрителям. Он даже перестал совершать эти странные телодвижения, будто его заклинило.

После трех дней тяжелой работы, он уже не казался таким сырым и бестолковым. Но похож ли он на пылкого юного любовника? Убедительный ли из него Пинкертон? Ничего подобного.