Оперлэнд

Иан Страсфогель, «Оперлэнд»

Когда прослушивание наконец приблизилось к финалу, Эгон отвёл меня в сторону и сказал:

— Это не тенор, это ужас какой-то!

— Он новичок. Он не обучен. Я дам ему несколько уроков.

— Но это бесполезно.

— Ты сомневаешься в моих талантах? Пожалуй, я сумею сгладить его самые вопиющие недостатки.

— Но он же не чувствует музыку, он вступления пропускает! Как с этим быть?

— Эгон, я думал, это твоя епархия.

— Na ja, но ему же медведь на ухо наступил, он даже темп не держит.

У Эгона тоже были проблемы с темпом, но я предпочёл не заострять на этом внимание.

— Ну что ты, что ты, это же только первое прослушивание. Он исправится, дай ему время.

— Ни за тысячу лет, ни за целую вечность!

— Lieber Egon, ну где твой врождённый оптимизм?

— Какой оптимизм? Я из Вены, столицы декаданса.

Не то чтобы он мне нравился как дирижер [1], но его леденящее душу чувство юмора неизменно радовало меня. Я снова сказал, что мы же должны дать бедняге шанс. Эгон посмотрел скептически, а Полина, ловившая каждое наше слово, принялась в красках расписывать недавнюю «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе, где её партнёром был Хорхе Альворадо, эффектный молодой мексиканец, рост метр восемьдесят, возраст меньше тридцати, голос жаркий, как солнце Неаполя. «Это всё прекрасно, cara, — ответил я. — Но погоди, это же только первое прослушивание...»

— Ещё одно такое же — и мы пошли, — ответила она.

— Куда пошли, всё отменяется, спектакля не будет? А как же ваши контракты?

— Мы не подписывались на вечер для новичков. Ещё не хватало все уши себе прослушать на радость какому-то продавцу ботинок!

— Машинок. Он продаёт машины.

— Ещё того хуже. Он загрязняет окружающую среду, — заявил Эгон. — Этому человеку не место в театре.

— Но Эгон, нам следует иметь терпение…

— Warum?

— Ну, во-первых, контракты подписаны. А во-вторых, под конец Ричард стал петь немного лучше.

— Лучше — не значит «хорошо», — возразила Полина.

— Если ты правда так считаешь — поговори с руководством сейчас, пока есть время найти замену.

— Ach, этот придурок Дженнингс, что бы он понимал?

Эгон был прав. Роджера Дженнингса назначили директором Калгарийского оперного театра потому, что он сумел сделать прибыльной местную компанию, торгующую зерном. И попечительский совет, несомненно, в своей бесконечной мудрости решил, что так же он поднимет и доходы оперного театра. Связавшись с этим посредственным менеджером, вскоре они разуверились в своём мнении.

— Боюсь, что, если мы придём с этим к Дженнингсу, — сказал Эгон, — он нам кого похуже найдёт.

— Увы, весьма вероятно.

— Так что же нам делать? — спросила Полина.

— Как насчёт такого плана? В ближайшие несколько дней репетируем второй акт, где тенор не нужен, а я в это время интенсивно занимаюсь с Ричардом. Как знать — может, магия сработает?

— А может, и нет, — заметила Полина.

Предвкушение занятий с Ричардом наполняло ужасом мою душу. Во имя всего святого — как я должен был превратить этого немолодого и неуклюжего человека хотя бы в некое подобие юного любовника из оперы Пуччини?

Каждый шаг в обучении Ричарда давался мне с трудом; нет, он не был надменным или тупым, просто ему катастрофически не хватало опыта. Раньше он брал уроки только пения и музыки, но не актёрского мастерства и не сценического движения. А ведь актёрское мастерство, хоть непосвящённым и кажется, что всё просто, — это сложная и, увы, вымирающая дисциплина. Этого не выучить за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда, что игра — это в основном реакция, что всё, что актёр на самом деле должен — раствориться в предложенной ситуации и реагировать на неё естественно; но это было выше его понимания. Снова и снова он принимал нелепые позы. Я жаждал, я страстно желал хоть краткой минуты живого, естественного поведения. Напрасно, увы, абсолютно напрасно.


Но пучину моего уныния озарял слабый проблеск надежды. Ричард неплохо воспринимал практические советы. Он охотно следовал ясным и чётким инструкциям — пока дело не касалось таких непостижимых вещей, как «живое и естественное поведение». Я сумел отучить его петь куда-то в кулису. Он научился поворачиваться таким образом, чтобы обращаться как бы к партнёру, но звук при этом шел в сторону зрителей. Он даже излечился от этих внезапных приступов механической подвижности.

Спустя три дня напряженной работы он уже не казался таким неопытным и нелепым. Но был ли он пылким юным любовником? Был ли он убедительным Пинкертоном? Нет и ещё раз нет.

Примечания.

[1] Переводчик не уверен, что Эгон — дирижер, а только предполагает это, отталкиваясь от одного из значений слова conducting. Возможно, на самом деле речь всего лишь о непрошеных советах, даваемых рассказчику, как бы о попытке им руководить, — не имея под рукой полного текста произведения, судить об этом трудно.