Мир оперы
Иан Страсфогель
Когда репетиция наконец подошла к концу, Эгон отвел меня в сторону и сказал:
– Его тенор невозможно слушать.
– Он просто неопытный и необученный. Я дам ему пару частных уроков.
– Не поможет.
– Я довольно умелый, знаешь ли. Думаю, у меня получится сгладить самые заметные дефекты его голоса.
– А что ты будешь делать с тем, что он пропускает вступления? И с тем, что голос у него недостаточно тонкий?
– Я думал, это больше по твоей части, Эгон.
– Na ja (Знаешь (нем.) – здесь и далее примечания переводчика.) , этот человек настолько немузыкальный, что даже темп не держит.
Эгон тоже не держал темп, но я предпочел не упоминать об этом.
– Да ладно тебе! Это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс, он станет лучше.
– Никогда и ни за что на свете!
– Liber Egon (Дорогой, Эгон (нем.)), где же ваш знаменитый немецкий оптимизм?
– Я не немец. Я из Вены.


Может, мне и не нравилось, как неуклюже дирижировал Эгон, но его сдержанное чувство юмора пришлось мне по душе. Я повторил свою мысль о том, что мы должны дать бедолаге шанс. В ответ Эгон бросил на меня взгляд, полный скептицизма, а Полина, которая внимательно слушала каждое наше слово, вдруг начала рассказывать о своей последней постановке Баттерфляй (Мадам Баттерфляй – опера итальянского композитора Джакомо Пуччини) в Брюсселе, где ее партнером был замечательный молодой мексиканец Хорхе Альворадо. Он был под два метра ростом, чуть моложе тридцати, а от голоса его становилось тепло, как под неаполитанским солнцем.


– Это все хорошо, cara, – сказал я –, но сегодня была всего лишь первая репетиция.
– Еще раз такое повторится, и мы уходим, – ответила она.
– Уходите, в смысле покидаете постановку? А как же контракты?
– Мы не подписывались на участие в каком-то вечере самодеятельности. Вы не можете заставлять нас репетировать до смерти, только чтобы потакать какому-то там продавцу обуви.
– На самом деле, он продает машины.
– Еще хуже! Загрязняет воздух своими машинами, – сказал Эгон, — ему точно не место в опере.
– Эгон, нужно набраться терпения.
– Warum (С чего бы это? (нем.))?
– Потому что контракты уже подписаны. К тому же, кажется, к концу репетиции Ричард начал лучше справляться.
– Лучше – не значит хорошо, – ответила Полина.
– Если вы и правда собираетесь придерживаться такого мнения, то лучше вам обратиться к руководству, пока еще есть время найти ему замену.
– Ach, этот идиот Дженнингс вообще ничего не понимает, – сказал Эгон, и был прав.


Роджера Дженнигса наняли на должность руководителя оперной труппы Калагри Опера, потому что он помог подзаработать одной местной компании по хранению зерна. Поэтому безгранично мудрые члены попечительского совета и не сомневались, что он поможет и труппе. Но вскоре все иллюзии растворились, и он так и остался посредственным менеджером.


– Боюсь, если мы обсудим этот вопрос с Дженнингсом, – добавил Эгон,¬– он найдет кого–то еще хуже.
– Увы, это вполне реально.
– Так, что будем делать? – спросила Полина.
– Как насчет того, чтобы следующие несколько дней мы сосредоточились на репетициях второго акта? Там все равно нет партий с тенором, а я пока усиленно буду заниматься с Ричардом. Кто знает, может, произойдет чудо.
– Или не произойдет, – сказала Полина.


Перспектива проведения частных уроков для Ричарда вселяла в меня ужас. Как, черт возьми, мне превратить неуклюжего мужчину средних лет в хотя бы слабое подобие молодого любовника из оперы Пуччини?


Ричард постоянно сопротивлялся моим заданиям, и не потому, что он был упрямым, а потому что был совершенно неподготовленным. Он посещал только уроки пения и музыки, и никаких занятий ни по актерскому мастерству, ни по сценическому движению. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось для непосвященных, это сложная и постоянно меняющаяся дисциплина, которую нельзя освоить за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда, что актерское мастерство — это, по сути, реакция. Все, что на самом деле нужно сделать актеру, — это раствориться в заданной ситуации и естественно реагировать на нее, но у него не получилось. В итоге все сводилось к простому позированию и позерству. Я до боли желал увидеть хоть короткое мгновенье правдоподобной и живой актерской игры. Увы, совершенно напрасно.


Слабый лучик надежды озарил пучину моего отчаяния, поскольку Ричард вполне хорошо воспринимал практические рекомендации. Он мог следовать четким и простым инструкциям, если они были далеки от таких неосязаемых понятий, как правдоподобная и живая актерская игра. Следуя моим советам, он перестал петь лицом к кулисам. Он научился поворачивать корпус так, что казалось, будто он обращается к партнеру, направляя голос на публику. Ему даже удалось избавиться от внезапных приступов жестикуляции в стиле робота, которые сбивали с толку.


После трех дней усиленной работы его игра казалась уже не такой сырой и неуместной. Однако был ли он похож на страстного молодого любовника? Был ли он убедительным Пинкертоном (Бенджамин Франклин Пинкертон — антигерой оперы Джакомо Пуччини Мадам Баттерфляй, лейтенант ВМФ США.)? Совсем нет