Ян Страсфогель «Оперная страна»

Когда репетиция подошла к концу, Эгон отвел меня в сторону и сказал: «Этот тенор безнадёжен».
– Он неопытен. Ещё недостаточно обучен. Я дам ему несколько частных уроков.
– Это ему не поможет.
– Я довольно изобретателен, знаете ли. Я полагаю, что смогу сгладить некоторые из его грубых ошибок.
– А пропущенные вступления, отсутствие такта? Что в этом случае вы намерены делать?
– Я так и думал, что это твоя работа, Эгон.
– Ну да, но этот мужчина настолько лишен музыкальной жилки, что даже не держит темп, – Эгон тоже, но я решил не упоминать об этом.
– Бросьте, это всего лишь первая репетиция. Дайте ему шанс, он исправится.
– Никогда, ни за что на свете.
– Либер Эгон, где ваш здоровый оптимизм?

– У меня его нет. Я родом из Вены, – возможно, мне не нравилось его неуклюжее умение дирижировать, но мне нравилось его искаженное чувство юмора. Я вновь подчеркнул, что мы действительно должны дать бедолаге шанс. Эгон смотрел скептически, а Полина, которая держалась за каждое наше слово, начала поэтично рассказывать о своем последнем концерте с названием «Бабочка» в Брюсселе, где ее партнером был великолепный молодой мексиканец Хорхе Альворадо, практически двух метров ростом, которому еще не исполнилось тридцати, с голосом, теплым, как неаполитанское солнце. «Это все хорошо и прекрасно, Кара, – сказал я. – Но это только наша первая репетиция».

– Еще одна такая же, и мы уйдем, – ответила она.
– Уходим, в смысле отменяем, покидаем шоу? А как же ваши контракты?
– Мы не подписывались на любительский вечер. Я не могу ожидать, что буду репетировать до смерти только для того, чтобы порадовать какого-то продавца обуви.
– Машины, вообще-то. Он продает машины.
– Это еще хуже. Он так загрязняет атмосферу, – сказал Эгон. – Ему совершенно не место в опере.
– Эгон, мы действительно должны быть терпеливыми.
– Почему?
– Подписанные контракты, для начала. Кроме того, Ричард, кажется, стал немного лучше к концу репетиции.
– Лучше не всегда значит хорошо, – ответила Полина.
– Если вы действительно так считаете, вам следует поговорить с руководством сейчас, пока еще есть время найти замену.

– Ах, этот идиот Дженнингс, он ничего не понимает, – Эгон был прав. Роджер Дженнингс был принят на должность директора Оперы Калгари, потому что он помог местной компании по хранению зерна получить прибыль. Попечительский совет, в своей бесконечной мудрости, несомненно, думал, что он сможет сделать то же самое для оперы. Вскоре они разуверились в этом и остались с посредственным менеджером. «Я беспокоюсь, что мы поднимаем этот вопрос с Дженнингсом, – сказал Эгон. – Он найдет нам кого-нибудь еще хуже».
– Увы, это вполне возможно.
– Так что же нам делать? – спросила Полина.
– Как насчет такого? Мы сосредоточимся на втором акте в течение следующих нескольких дней, который не требует тенора, в то время как я дам Ричарду несколько интенсивных частных тренировок. Кто знает? Может быть, произойдет волшебство.
– А может быть, и нет, – сказала Полина.

Перспектива частных занятий с Ричардом наводила на меня ужас. Как я смогу превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника Пуччини?

Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, но не потому, что он был высокомерен или чертовски упрям, а потому, что он был совершенно необучен. Он брал только уроки пения и музыки, но не актерского мастерства, не сценического движения. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященным – это сложная, быстротечная дисциплина. Ее нельзя освоить за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда, что актерская игра – это, по сути, реакция, что все, что нужно делать актеру, это потерять себя в данной ситуации и естественно реагировать на нее, но это было выше его сил. Он все время возвращался к позерству и позированию. Я жаждал, я страдал, хотя бы по краткому мгновению достоверного, реалистичного поведения. Тщетно, увы, совершенно тщетно.

В моем унылом состоянии все же мелькнуло несколько слабых лучей света. Ричард довольно хорошо воспринимал практические советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям, пока они были далеки от таких нематериальных вещей, как «достоверное, реалистичное поведение». Я заставил его перестать петь в воздух. Он научился наклоняться под углом так, чтобы казалось, что он обращается к своему партнеру, но при этом проецируется на публику. Он даже отказался от этих обескураживающих роботизированных вспышек.

После трех дней напряженной работы он казался менее неотесанным и неуместным. Был ли он пылким молодым любовником? Был ли он убедительным Пинкертоном? Далеко не так.