Когда репетиция наконец-то подползла к концу, Эгон отвёл меня в сторону и сказал:
— Этот тенор совсем никуда не годится.
— Ему бы поготовиться. Попрактиковаться. Я дам ему несколько частных уроков.
— Не поможет.
— Я ведь тоже, знаешь ли, не лыком шит. Думаю, мне удастся сгладить самые сильные его огрехи.
— И научишь не пропускать вступления? Или улавливать настроение? С этим-то ты что сделаешь?
— Думается, это больше по твоей части, Эгон.
— Na ja1, но этот человек так далёк от музыки, что даже не умеет держать ритм.
Не то, чтобы и Эгон умел, но я решил промолчать.
— Да ладно тебе, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс – он исправится.
— Ни ввек, ни через миллион лет, ни через вечность – никогда.
— Lieber Egon2, где же твой национальный оптимизм?
— Такого не водится. Я из Вены.
Мне, может, и не пришелся по душе такой неловкий аргумент, но его причудливое чувство юмора позабавило. Я вновь попытался донести, что мы должны дать бедняге шанс показать себя. Эгон все еще казался не впечатлённым, а Полина, которая не пропустила мимо ушей ни слова из нашего разговора, начала петь дифирамбы своей последней «Баттерфляй» в Брюсселе, где выступала вместе с красивым молодым мексиканцем Хорхе Альворадо, ростом в шесть футов, возрастом под тридцать и с голосом теплым, как солнце в Неаполе.
— Это все, конечно, здорово, cara3, — сказал ей я, — но это лишь наша первая репетиция.
— Ещё одна такая же, и с нас довольно, — возмутилась она.
— Довольно в смысле «отменяем и покидаем представление»? А как же ваши контракты?
— На любительские вечера мы не подписывались. Вы же не думаете, что я тут загоню себя в могилу, лишь бы не расстраивать какого-то продавца обуви?
— Автомобилей. Он продает автомобили.
— Ещё лучше! Так он загрязняет атмосферу, — распалялся Эгон, — и в опере ему не место.
— Эгон, нам нужно всего лишь потерпеть.
— Warum4?
— Во-первых, контракты уже подписаны. К тому же, у Ричарда к концу репетиции стало получаться уже лучше.
— «Лучше» не всегда значит «хорошо», — вставила Полина.
— Если вам правда так кажется, то следует поговорить с управляющим сейчас, пока ещё есть время найти замену.
— Aх, тот идиот Дженингс ничего не понимает. — замечание Эгона было справедливым. Роджера Дженингса наняли на место директора Оперы Калгари, потому что он помог местной компании, что занимается хранением зерна, выйти в прибыль. И совет попечителей, прибегнув ко всей своей мудрости, конечно же, подумал, что он сделает для оперы то же самое. Вскоре их постигло разочарование, и они остались с посредственным управляющим. – Я боюсь, что если мы поднимем этот вопрос с Джегингсом, — выказал опасение Эгон, — он найдет нам кого-то еще хуже.
— Увы и ах, это вполне возможно.
— Так что же нам делать? – спросила Полина.
— Давайте так. В ближайшие дни мы сосредоточимся на втором акте, где тенор не нужен, пока я буду давать Ричарду частные уроки. Кто знает, может, случится чудо.
— Или нет, — послышалось от нее в ответ.

Мысль о занятиях с Ричардом приводила меня в ужас. Да как я должен был умудриться хоть на йоту приблизить заику средних лет к юному любовнику Пуччини?

С ним ничего не выходило с первого раза, и вовсе не потому, что он был невежда или намеренно делал все наперекор – ему просто сильно не хватало практики. Ричард брал только уроки пения и музыки, а вот актерского мастерства и владения сценой – нет. А актерское мастерство, каким бы простым оно ни казалось непосвященному, — сложный, тонкий предмет. Его нельзя освоить за одну ночь. Я пытался убедить Ричарда, что играть – все равно что эмоционально реагировать, актёру только нужно было раствориться в предложенной ситуации и естественно ей отвечать, но ему было этого не понять. Он возвращался снова и снова к позам и осанке. Как же я хотел – жаждал – увидеть хоть сколько-то живого поведения, которому можно сказать «верю!». Но, увы, тщетно, абсолютно тщетно.

Но в трясине моего отчаяния все же заиграли блеклые проблески света. К практическим советам Ричард прислушивался. Он умел следовать ясным, простым указаниям, если они были как можно дальше от неосязаемого «живого поведения». Я отучил его петь в кулисы. Он усвоил, под каким углом вставать, чтобы казалось, что он обращается к собеседнику, когда выступает на публику. Он даже оставил свои дикие всплески механического поведения.

Спустя три дня усердной работы он немного меньше казался абсолютно бездарным, лишним здесь человеком. Но был ли он пылким юным любовником? Был ли из него убедительный Пинкертон? Нет, совершенно нет.

1 (нем. ) Ну
2 (нем.) Дорогой Эгон
3 (ит.) Дорогая
4 (нем.) С чего бы это?