Опера

Иан Страсфогель «Опера»


Когда репетиция наконец подошла к концу, Игон отвёл меня в сторонку и сказал:

— Это не тенор, а чёрт знает что!

— Он только делает первые шаги, — ответил я. — Ему ещё учиться и учиться. Но я буду лично с ним заниматься.

— Это не поможет.

— Вообще-то я неплохой преподаватель. Думаю, совсем страшные косяки мы уберём.

— А что ты сделаешь с тем, что он не вступает вовремя и не справляется со сложными пассажами?

— По-моему, этим уже должен заняться ты, Игон.

— Ага, как же! — фыркнул тот. — Этот тип настолько немузыкален, что даже темп не держит!

Об этом можно было и не упоминать.

— Да ладно тебе, это же только первая репетиция, — примирительно произнёс я. — Дай ему шанс. Со временем он научится петь лучше.

— Да никогда в жизни! Это просто немыслимо!

— И где же твой природный оптимизм, дорогой Игон?

— Нет у меня его: я же из Вены.

Хоть мне и не понравилось, с какой неловкостью он дирижировал, но его сарказм меня позабавил. Я снова повторил, что мы должны, просто обязаны дать бедняге ещё один шанс, но Игон по-прежнему стоял с кислой миной, нисколько не веря в успех. Полина, которая чутко прислушивалась к нашему разговору, тут же начала восторженно трещать, как в последний раз пела партию в «Мадам Баттерфляй» в Брюсселе вместе с потрясающим молодым, лет двадцати с чем-то, мексиканцем по имени Жорже Алворадо. Он был высок, красив, а голос у него звучал так мягко и бархатисто, что в нём можно было утопать и греться, как в ласковых солнечных лучах.

— Это всё, конечно, хорошо, — вклинился я, — но мы провели только одну репетицию.

— Ещё одна такая же — и мы окажемся на улице, — невесело отозвалась Полина.

— Хочешь сказать, постановку закроют? А как же твои контракты?

— А мы не подписывались на какой-то концерт творческой самодеятельности, — заметила она. — Я не собираюсь день и ночь вкалывать на репетициях только ради того, чтобы угодить какому-то там торговцу обувью.

— Вообще-то он продаёт машины, — поправил её я.

— Ещё лучше: загрязняет атмосферу, — скептически хмыкнул Игон. — В опере таким не место.

— Надо просто запастись терпением, — стоял на своём я.

— А смысл?

— Во-первых, мы уже подписали контракты, — напомнил я. — А во-вторых, к концу репетиции Ричард начал петь чуточку лучше.

— Чуточку лучше — это ещё не хорошо, — тряхнула головой Полина.

— Ну раз так, то идите сами говорите с руководством, пока у нас ещё есть время найти вам замену, — пожал плечами я.

— Да там же заседает этот идиот Дженнингс, который ничего в нашем деле не понимает, — поморщился Игон.

И он был прав. Роджер Дженнингс в своё время помог разбогатеть местной компании, занимающейся хранением зерна, а наши мудрецы из совета попечителей, конечно, решили, что столь ловкий предпринимать сумеет сделать так, чтобы и оперный театр «Калгари» приносил горы прибыли, вот и наняли его директором. Впрочем, вскоре они поняли, что их замысел провалился, но всё же оставили этого посредственного руководителя на посту.

— Я опасаюсь идти с этим разговором с Дженнингсу, — признался Игон. — Он ведь вместо этого типа найдёт нам кого-то ещё хуже.

— Увы, это вполне возможно, — кивнул я.

— И что нам делать? — поинтересовалась Полина.

— Предлагаю вот что, — сказал я. — Следующие несколько дней будем репетировать второй акт — там тенора нет. А я в это время плотно позанимаюсь с Ричардом. Кто знает, вдруг случится чудо?

— Или не случится, — мрачно отозвалась девушка.

Перспектива давать частные уроки Ричарду меня откровенно пугала. И как, интересно, я должен превратить великовозрастного неумеху в нечто, хотя бы отдалённо напоминающее героя-любовника из оперы Пуччини?

Обучению Ричард упорно не поддавался, и не то, чтобы он был каким-то заносчивым или вредным, просто ему отчаянно недоставало опыта и навыков. До этого он брал только уроки музыки и вокала, но не актёрского мастерства и не сценического движения. Со стороны, конечно, может показаться, что играть легко, но на самом деле это очень сложное и филигранное умение, которое на раз-два не освоишь. Я пытался внушить Ричарду, что он должен просто правильно реагировать на происходящее на сцене, ведь актёру надо лишь забыть, кто он есть на самом деле, окунуться в атмосферу пьесы и вести себя в ней естественно. Однако ученик оказался неспособен этого понять, а потому то и дело принимался позировать и двигаться с совершенно ненужной нарочитостью. Я долго томился, жаждал пусть на одно мгновение, но увидеть в его игре хоть что-то правдоподобное, но, увы, тщетно.

Впрочем, даже в этом вязком унынии, в котором я быстро погряз, порой проглядывали тусклые лучики света: Ричард неплохо схватывал конкретные практические приёмы. Он мог выполнить ясное и чёткое указание, если в нём, конечно, не содержалось таких эфемерных понятий как «естественность» и «правдоподобие». Я всё-таки добился того, чтобы ученик не пел будто сам себе, и он наконец сообразил, как становиться на сцене так, чтобы быть и лицом к залу, и при этом обращаться в арии к партнёру. Ричард даже обрёл некую пластику и уже не двигался, как железный дровосек.

После трёх дней титанического труда он немного влился в процесс и теперь не казался совсем далёким от мира оперы. Но вот превратился ли он в пылкого молодого героя-любовника? Стал ли похож на настоящего Пинкертона? О, нет, до этого было ещё далеко.