Из романа Мэтта Раффа «Мираж».

Дальше Мустафа понял: он на больничной койке… и прикрыл глаза от света, бьющего из окна: там только что раздёрнули занавески. Возле постели, в ногах, остановился некто в тёмном; и за миг до того, как перед глазами всё перестало расплываться, Мустафа мельком подумал: а ну как шайтан. Глупости, конечно. Зачем бы шайтану — да на свету маячить? Они же не сдаются — всё являются сзади да нашёптывают на ухо.

Некто спросил:
— Смотрели уже «Аль-Джазиру»?

Нет, вовсе не шайтан. А просто начальник Мустафы.

— Здравствуйте, Фарук, — ответил Мустафа… шёпотом, шелестяще. И поднял руку к шее, и ощупал плотную повязку, прикрывшую то место, куда его ранили.

— Я вот почему спрашиваю, — продолжал Фарук. — В «Аль-Джазире» новостники подхватили недавно привычку — и наших закадычных дружков-крестоносцев величают «террористами-убийцами», — и он покачал головой. — «Террористы-убийцы» — это вообще о чём? Если кто-то собирает бомбу — ну, разумеется, убивать хочет. От прочих подобных отличает их то, что они самоубийцы, смертники.

На столике возле кровати примостился кувшин и два стакана. Мустафа, чтобы выгадать время, принялся наливать себе воды.
— Думал, его живым захвачу, — ответил он наконец.

— И рассудили, по-вашему, здраво?

— Я же, Фарук, его к земле прижал и к голове ему ствол приставил. Ему бы сдаться самое то.

— Ну да, мысли преступник трезво — повел бы себя резонно, — тут Фарук выудил из кармана пиджака нечто маленькое. — Вот, — и он предложил вещицу Мустафе, — на память.

Мустафа повертел в руках тонкую полоску полированной стали, а потом понял: это же зажигалка.

— У него из кармана забрали, — пояснил Фарук.

— Откуда же вам известно?..

— …Что вы у него прикурить попросили? Я всеведущий. Я так понял, расчёт был на то, чтобы он руку убрал от взрывателя бомбы. Пальни вы потом ему в лицо, и правда разумно бы вышло. Но нет.

Мустафа отыскал рычажок, чиркнул — и голубое пламя, зашипев, брызнуло струйкой из боковой грани зажигалки.

— Он огнём пытался взрыв вызвать?

— Нет, сам себя подпаливал. При аутопсии у него ожоги нашли — на внутренней стороне бёдер и на половых органах.

В ответ Мустафа глянул на Фарука резко, и тот пожал плечами.
— Может, он вот-вот бы сдался — и так с искушением боролся. Или просто выброса адреналина захотел. Но дело-то в чём: вы с тем пытались рассудительно общаться, кто вон скорей себе член спалит, но живым в руки не попадёт… Скажите, что дело не в Фадве.

— Фарук…

— Раз уж я всеведущий, мне известно и то, что с официальным заявлением до конца месяца не поторопятся. А если так, на сколько-то глупостей несусветных я, пожалуй, закрою глаза. Но тяга к смерти — уже перебор.

— Не из-за Фадвы я, Фарук, нарывался, чтобы меня убили.

— О, не из-за Фадвы? А тогда что, из-за второй жены?

— Вы звонили Нур.

— Ещё как звонил. Сообщил ей: вы-де в больнице. Как по-вашему, что она ответила?

— Стала выяснять, при смерти ли я. Когда вы возразили, она попросила: известите, мол, её, если что-нибудь изменится.

— Всё верно, даже почти дословно. Что же за женщина так о муже скажет?

— Сами же говорите: жена… но вторая.

Фарук опять покачал головой:
— «Чем больше узнаю» о многожёнстве, тем больше думаю: о, слава Тебе, Господи, что сотворил меня христианином.