Тёмная фигура встала у изножья кровати, и за мгновение до того, как глаза Мустафы привыкли к темноте, он подумал, что это Сатана. Это все глупости, конечно. Сатана не стоит на свету, он подходит сзади и шепчет на ушко.


Фигура заговорила:
— Ты Аль-Джазиру смотрел?


Нет, это не Сатана. Всего лишь начальник Мустафы. «Здравствуй, Фарук» — сухо прошептал он, дотянулся рукой до шеи и нащупал толстый бинт на месте раны.


— Я ведь чего спрашиваю, — продолжил Фарук, — дикторы оттуда приноровились в последнее время называть наших друзей-борцов «подрывниками-убийцами», — Он покачал головой, — Подрывники-убийцы… Что это значит вообще? Если кто-то собирает бомбу, очевидно, что он захочет кого-то убить. Именно самоубийство их выделяет.


На прикроватном столике стоял графин с водой и два стакана. Мустафа не спеша налил себе воды.


— Я надеялся взять его живьём, — сказал он наконец.


— Ты так говоришь, будто это было разумно.


— Фарук, я уложил его на землю и приставил пистолет к виску. Он должен был сдаться.


— Да, так бы поступил любой здравомыслящий преступник, — Фарук выудил из пиджака небольшой предмет, — Держи, — сказал он, протягивая предмет Мустафе, — сувенир.


Мустафа какое-то время повертел в руках тонкий брусок полированной стали и наконец опознал в нём зажигалку.


— Из его кармана вытащили, — сказал Фарук.


— Откуда ты знаешь?..


— Что ты собирался огоньку у него попросить? Я всё знаю. Полагаю, идея была в том, чтобы убрать его руку от детонатора. Это действительно было бы умно, если б ты после этого всё же прострелил ему голову.


Мустафа нащупал кнопку поджига, и из боковой части зажигалки с шипением вырвалась мощная струя синего пламени.
— Он пытался поджечь взрывчатку?


— Нет, себя. При вскрытии у него обнаружили ожоги на внутренней стороне бёдер и гениталиях. — Мустафа резко поднял голову, а Фарук пожал плечами.


— Возможно, он боролся с искушением сдаться. А может, просто адреналина захотел. Но суть в том, что ты пытался образумить человека, которому проще было свой хрен поджечь, чем позволить взять себя живым… Попробуй сказать ещё, что Фадва здесь ни при чём.


— Фарук…


— Раз уж я всё знаю, то знаю и то, что официальную декларацию в прошлом месяце наконец приняли. И поэтому я могу закрыть глаза на некоторую глупость, но твоё желание умереть даже не обсуждается.


— Фарук, я не пытаюсь себя угробить из-за Фадвы.


— Разве? А в чем же тогда дело? В другой жене?


— Ты позвонил Нур.


— Конечно, я ей позвонил. Знаешь вообще, что она мне сказала, когда услышала, что ты в больнице?


— Спросила, умираю ли я. А когда ты ответил, что нет, то она попросила тебя перезвонить, только если что-то поменяется.


— Всё так, почти слово в слово. Какая женщина будет так говорить о своём муже?


— Ты же сам сказал — другая жена.


Фарук снова покачал головой:
— Чем больше узнаю о многожёнстве, тем сильнее благодарю бога за то, что он сделал меня христианином.