Мэтт Рафф
Мираж

У изножья кровати стояла темная фигура, и за секунды, пока глаза привыкали к свету, Мустафе подумалось, что это Сатана. Глупо, конечно. Сатана на свету не встает, а подходит сзади и нашептывает на ухо.

Фигура сказала:

— Смотришь «Аль-Джазиру»?

Не Сатана, всего лишь его, Мустафы, начальник.

— Привет, Фарук, — сухим шепотом отозвался Мустафа и поднес руку к резаной ране на шее. Шея была толсто обмотана бинтом.

— Я почему спрашиваю, — продолжал Фарук. — В последнее время дикторы «Аль-Джазиры» повадились звать наших приятелей-крестоносцев «бомбистами-убийцами». — Он покачал головой. — «Бомбисты-убийцы»… Как это вообще понимать? Человек собирает бомбу — понятно, он хочет кого-то убить. Выделяются ребята не этим, а тем, что они смертники.

На прикроватном столике стояли графин и два стакана. Мустафа не спеша налил себе воды и наконец отозвался:

— Я хотел взять его живым.

— Да ты, никак, до сих пор уверен, что ловко придумал?

— Я уложил его на землю и приставил дуло к его голове. Он должен был сдаться.

— Да, разумный преступник сдался бы. — Фарук полез за пазуху, вынул что-то и протянул Мустафе. — Держи. Сувенир.

Повертев в руках полированный кусочек металла, Мустафа опознал в нем зажигалку.

— Нашли у него в кармане, — пояснил Фарук.

— Откуда ты знаешь, что…

— Что ты попросил у него прикурить? Я знаю все. Предполагалось, как я понял, что он уберет руку со взрывателя. Умно, — если тут же выстрелить в лицо.

Мустафа щелкнул зажигалкой, и на торце с шипением расцвел узкий голубой язык пламени.

— Он попытался поджечь взрывчатку?

— Нет, себя. Ожоги нашли на внутренней стороне бедер и гениталиях трупа. — Здесь Мустафа остро взглянул на начальника, и Фарук пожал плечами. — Возможно, боролся таким манером с соблазном поднять лапки кверху. Или просто хотел подпустить в кровь адреналина. Короче, ты рассчитывал образумить человека, который скорее сожжет свой член, чем сдастся живым… Скажи мне, что Фадва тут ни при чем.

— Фарук…

— Поскольку я знаю все, то знаю и то, что месяц назад наконец-то выдали официальное свидетельство. В свете произошедшего можно закрыть глаза на известную степень дури. Однако тяга к смерти — это уже ни в какие ворота.

— Фарук, дело не в Фадве. Я не собираюсь из-за нее сводить счеты с жизнью.

— Да? В чем же тогда дело, в другой жене?

— Ты звонил Нур.

— А то. Знаешь, что она сказала, когда узнала, что ты в больнице?

— Спросила, умираю ли я. Потом попросила перезвонить, когда буду при смерти.

— Почти слово в слово. Что это за женщина — говорить так о своем муже?

— Сам же сказал: другая жена.

Фарук покачал головой.

— Чем больше узнаю о многоженстве, тем истовее славлю Бога за то, что сделал меня христианином.