Когда я выросла, я осознала, что в автобусе у меня потеют ладони. В такси я едва могла дышать. За рулем – сердце стучало в ушах, и я теряла всякое представление о цвете. Почти в обмороке. Я была уверена, что меня кто-нибудь сомнет. Бессознательное воспоминание об аварии парализовало меня. Дошло то того, что я не могла перейти дорогу. Боялась, что кто-нибудь проедет на красный. Мой мир сужался: становился все меньше и меньше. И представьте. Мне пришел в голову идеальный метод терапии: если бы я спровоцировала аварию и выжила – тогда смогла бы преодолеть свой страх. Если только столкнуться с другой машиной, слегка зацепить. Тогда я бы поняла, что при авариях люди погибают настолько редко, что не стоит так бояться. И я начала украдкой выслеживать водителей, в поисках идеального кандидата для столкновения. Идеальной аварии. Всего одной, идеальной, безупречной аварии. Иногда казалось: появился идеальный вариант, но, подъехав ближе, чтобы стукнуть крылом, я замечала на заднем сиденье детское кресло. Или водитель оказывался слишком молод, и авария взвинтила бы его страховые платежи. Или я подтягивалась сзади и понимала, что водитель работает где-то за минимальный оклад и свернуть шею для него отнюдь не первая необходимость. Но, несмотря ни на что, роли поменялись – и мне стало легче. Я больше не жила ожиданием смерти от очередного безмозглого сумасброда, вместо этого я сама искала жертву. Как охотник. Я выслеживала их ночами. Не могу сказать, сколько их было, за которыми я кралась, раздумывая, – бить? Моей идеальной аварией оказался парень с мертвым оленем на крыше. Сраный убийца Бэмби, парень в камуфляжной куртке и кепке с ушами. Это был пыльный четырехдверный седан, на крыше привязан олень, его голова моталась над лобовым стеклом. В городе потерять из виду мертвого оленя довольно-таки сложно, поэтому я держалась поодаль, следовала за ним квартал за кварталом, выжидала, подыскивала подходящее место, где бы прижать этого убийцу за задницу. Где-нибудь, чтобы не перегородить дорогу и не задеть пешеходов. Представьте. Я веду на него охоту, так же, как и он охотился на этого четвероногого бедолагу. Выжидаю, чтобы сделать свой точный выстрел. И меня действительно прет, черт, меня просто несет. Я проскакиваю на желтый, держусь в гуще машин позади. Я сбрасываю скорость и сдаю назад, когда он поворачивает, потом поворачиваю следом. Я не подъезжаю близко, пропускаю машины, чтобы он не заметил, что я уже долго маячу в зеркале заднего вида. И вдруг я теряю засранца. Загорается красный, но он проезжает и резко уходит вправо на следующем перекрестке. Моя идеальная авария и месяцы слежки – все напрасно. Зеленый, я делаю рывок вслед за ним, поворачиваю – но его нет. Проехала квартал, прочесываю перекрестки: где промелькнет труп оленя, этого бедняги, несчастного убитого животного, но ничего нет, абсолютно ничего. Никого. И смотрите. Я еду домой, довольная хотя бы тем, что не пришлось разбираться с каким-то аборигеном по поводу разбитого крыла, и – вижу мертвого оленя. Машина съехала с дороги и стоит в очереди к окошку автообслуживания у фаст-фуда. Стекло водителя спущено, бородатая рожа рычит что-то официанту. При свете флуоресцентных ламп кажется, что машина местами проржавела. Краска поцарапана. Цвет у машины желтый, как моча, но дверка водителя небесно-голубая. Крышка багажника – бежевая. Я съезжаю на обочину и жду. Из окошка высовывается рука с белым пакетом, и водитель протягивает руке какие-то деньги. Секунда – и машина цвета мочи перекатилась через бордюр. Прежде, чем он смог исчезнуть, я у него на хвосте. Туго затягиваю ремень по бедрам. Сердце стучит впереди бампера и сейчас вмажется ему в зад, я набираю легкие воздуха. Закрываю глаза и вжимаю педаль газа. И опять ушел. Седан рвануло вперед, понесло между машинами так, что мертвая оленья задница замахала хвостом перед моим лицом. В погоне за ним, я забыла, что у меня покалечены рука и нога. Что пол-лица не улыбаются. В погоне за ним я не девушка, не сирота. Задница оленя, лавирующая на светофорах – все, что я вижу. Впереди красный. У машины цвета мочи загорается стоп-сигнал, она замедляется, чтобы повернуть направо. На секунду я теряю оленя из вида, поворачиваю к нему по кольцу. И здесь, на тихой улице, без зевак и полиции, я закрываю глаза и…ты-дыщь. Этот звук, я еще слышу его в голове. Он впаян в мой мозг. Мой бампер глубоко ушел в его корпус, голова оленя болтается оторванная. Веревки порвались, олень разорвался. Над животом его разорвало надвое. Но внутри вместо крови и кишок что-то белое. Твердое и белое. Водитель распахивает дверцу и выбирается. Бородатый. Его ватная камуфляжная куртка просто огромная. Уши на кепке хлопают при каждом шаге в мою сторону. Я говорю: «Ваш гребаный олень… – говорю, – муляж». И парень говорит: «Конечно, муляж».