Когда я стала взрослой, то обнаружила, что при езде в автобусах ладони у меня становились влажными. В такси я с трудом могла сделать глубокий вдох. За рулем у меня стучало в висках, и глаза переставали различать цвета. До обморока каждый раз оставался только один шажок. Я совершенно не сомневалась, что в меня врежется другая машина. Память того лобового столкновения управляла мной из подсознания. Дошло до того, что я не могла перейти улицу, боясь, что какой-нибудь водитель проскочит на красный. Моя вселенная рушилась, становясь все меньше и меньше. Но слушайте. На меня снизошел идеальный способ излечения: стоит лишь подстроить аварию и остаться живой, - и тогда началось бы избавление от страха. Всего-то и делов – чуть стукнуться в другую машину, просто «поцеловаться». Тогда я пойму, что смертельные аварии настолько редки, что о них не стоит беспокоиться. И я начала выслеживать других водителей, отыскивая идеальную для столкновения машину. Идеальная авария. Всего одна, идеальная, контролируемая авария. Одна машина подходила полностью, но как только я нагоняла и уже прилаживалась стукнуться, я замечала сзади автокресло для ребенка. Водитель другой был так молод, что было понятно – авария поднимет его страховочные взносы до небес. А иногда, уже выследив и находясь совсем близко, я видела, что в этой машине люди едва сводят концы с концами и вполне могут обойтись без травмы шеи. Но как бы то ни было, подобная смена ролей успокоила мои нервы. Вместо ожидания смерти от очередного лихача, я сама сделалась хищницей. Охотником. Ночью я выходила на поиски. Несчетное количество раз я выслеживала людей, пытаясь решить, стоит ли мне врезáться в их машину. Моя идеальная авария пришла в образе водителя с мертвым оленем, прикрученным к верху машины. Какой-то грязный убийца большеглазых Бэмби, мужик в маскировочной куртке и шапке с наушниками. Он за рулем голимого четырехдверного седана, олень привязан вдоль крыши, морда свисает на верхнюю часть ветрового стекла. Находясь в городе, довольно сложно потерять из виду мертвого оленя, поэтому я держусь на расстоянии, крадусь за ним вдоль тихих спальных улочек, выжидаю время, ищу идеальное место, чтобы завалить этого убийцу. Где-нибудь, где авария не остановит движение и будет безопасной для пешеходов. Только представьте: я охочусь за ним так же, как он сам выслеживал свою бедную четвероногую жертву. Жду идеального момента для выстрела. И я – что скрывать! – я дрожу от удовольствия. Такое, раздери его, возбуждение. Я проскакиваю один желтый светофор за другим, держусь за много корпусов от него. Когда он поворачивает, я еду потише, пропуская вперед других, и лишь потом поворачиваю сама. Я позволяю машинам вклиниваться между нами, чтобы он не заметил, как долго я уже маячу в его зеркалах. В какой-то момент я теряю гада. Зажигается красный, но он не останавливается, и поворачивает направо на следующем углу. Месяцы слежки коту под хвост, моя идеальная авария ускользнула от меня. Зажигается зеленый, и я газую за ним вдогонку, поворачиваю на том же углу, но его нет. Проезжаю еще квартал, внимательно озираю перекрестки, надеясь увидеть тушу того оленя, того бедного, несчастного, убитого оленя, но не вижу ничего, никого, ноль целых хрен десятых. Но слушайте, не отвлекайтесь. Я уже ехала домой, довольная хотя бы тем, что мне не придется иметь разборок с каким-то чурбаном-охотником из-за помятого зада его машины – и вдруг я вижу того оленя. Машина съехала с улицы, урчит незаглушенным мотором рядом с какой-то фаст-фуд забегаловкой, на дорожке для принятия заказов у автомобилистов. Водительское окно опущено, и некое бородатое лицо что-то гавкает в микрофон. В белом свете ламп над дорожкой машина вся в пятнах ржавчины. Краска поцарапана. Бóльшая часть машины желта как моча, но дверь водителя небесно-голубого цвета. Люк багажника бежевый. Я останавливаюсь у края тротуара и жду. Сквозь окошко выдачи заказов протягивается рука с белым пакетом, и водитель вкладывает в нее пару банкнот. Еще секунда, и машина цвета мочи переваливается через бордюр, встраиваясь в поток. Я повисаю у него на хвосте, не давая ему исчезнуть снова. Я туго затягиваю на бедрах нижний ремень безопасности. За мгновение до того, как мой бампер влепится ему в корму, я делаю глубокий вдох. Я зажмуриваю глаза и втапливаю газ. И снова – никакого, мать его, результата. Он уже рванул вперед, обходя другие машины, да так быстро, что мертвый зад оленя издевательски виляет туда-сюда хвостом. В погоне за ним я забываю, что у меня искалечены рука и нога. Я забываю, что я могу улыбаться только половиной лица. В погоне за ним я перестаю быть девочкой, у которой погибли родители. Оленья задница виляет между другими машинами, и я вижу только её. Светофор впереди меняется на красный. Стоп-сигналы машины цвета мочи вспыхивают, она замедляет движение, готовясь повернуть направо. На долю секунды олень теряется из виду – и снова появляется, когда за ним вхожу в поворот я. И вот там-то, в тихом переулке, где нет пешеходов и полиции, я зажмуриваю глаза и … хрясь. Звук, этот звук, - он до сих пор хранится у меня в памяти. Это звук полностью остановившегося времени. Передняя часть моей машины так глубоко вошла в его багажник, что мертвого оленя сбросило с крыши. Веревки разорвались, и олень лопнул. Труп разодран надвое где-то в районе живота. И внутри, вместо крови и кишок, олень – белый. Белый без примеси. Водитель распахивает дверь и вылезает, вместе со своей бородой. Его защитного цвета куртка подбита ватой, она необъятна. Уши его шапки колыхаются в такт его шагам ко мне. Я говорю: - Твой сраный олень, - говорю я, - это муляж. И мужик отвечает: - Конечно, муляж.