«Богу не угодно»
Стивен Эриксон

На тюремной скамейке, сутуло подпирая каменную стену, сидел Болк – главарь разбойников. Его камера вместе с тремя другими находилась напротив казарм, куда заключили под стражу весь отряд Болка. В дни поспокойнее тюрьма здесь встречала какого-нибудь солдата, который или зарезал кого-то, или напился, словом, оступившегося, чье поведение нужно было без лишних глаз подправить. Подправляли чаще кулаками, но, случалось, и лезвием клинка, прижатым к горлу.

Штырь приказал гарнизонному охраннику выйти из коридора и подтянул его табурет ближе к решетке камеры. Болк бросил на Штыря короткий взгляд, а потом снова уставился в пол, где лежали кучкой три дохлые крысы, которым явно свернули шеи. Глядя на это зрелище, Штырь невольно сдвинул брови.

– Ты, случаем, не из некромантов?

– Нет... не из них... – процедил Болк, сверкая оскаленными зубами.

Напряжение сошло с лица Штыря, и, сев на табурет, он произнес:

– Он умер.

– Кто – он?

– Ринагг, самозваный барон Глупцова леса. Он, видимо, серьезно болел. Уже при смерти был, как мне передали. Но прежде чем ему умереть, мы получили от него то, что хотели.

– И что вы хотели, сержант?

– Он кое-что о вас знал, кое-что такое, благодаря чему заставил вас содействовать.

– Интересно, в чем же?

Штырь повел плечами.

– Я так понимаю, вы были отрядом наемников, – сказал он, – и в качестве наемников Ринагг вас и нанял, но потом все это выродилось в нечто другое: в разбой.

На этих словах Болк вскинул глаза, но взгляд его утонул в полумраке камеры.

– Барон отстаивал свое право управлять областью. Он собирал десятину и пошлины, а не разбоем промышлял.

– Ну конечно, понимаю, – деланно согласился Штырь. – Только вот право на десятину и пошлины принадлежит империи. И те, кому она поручает сбор, львиную долю налогов передают областному сборщику. А Ринаггу никто ничего не поручал, и ни единой монеты от него не видели.

– Барон был солдатом, – стоял на своем Болк. – Он сражался против захватчиков.

– Что ж, это сражение он проиграл.

На какое-то время повисло молчание. Штырь встал с табурета и потер руками лицо. Потом выгнул спину, морщась от боли, и сказал:

– Наш капитан считает, ты человек благородного происхождения. Порядочный и честный. Надо признать, твои солдаты в это твердо верят.

– Их не должно было останавливать, что на кону моя жизнь.

– Прикончи я тебя все-таки – они и не остановились бы.

– И тогда конец пришел бы уже вам.

– Скорее всего, так. Теперь объясни мне другое: зачем ты бродил по Глупцову лесу с четырьмя сотнями ветеранов? Ведь империя наемников не нанимает, а работа на Ринагга вряд ли сулила хорошие деньги. Во всяком случае, сначала.

– С чего же вряд ли?

– Да с того, что Ринагг был мелкой сошкой. Сколько бы налогов ему ни приносили караваны и лесорубы на востоке, долго ваши услуги он все равно бы не потянул. Выходит, он знал о вас какую-то страшную правду, раз вы работали на него, позабыв о жалованье, да еще и, наверняка, то и дело облегчали свои же карманы.

Болк отвернулся и, внимательно разглядывая стену, произнес:

– Знаете толк в наемных отрядах, сержант?

– Доводилось, встречал. Когда-то давно. Многие из них и при хорошем-то положении дел сплоченностью не блистали, а нависала угроза – и наемники тут же бросались врассыпную. Только полный олух станет ради звона монет рисковать жизнью. Поэтому империя выкупала такие отряды, а затем все их, за редким исключением, расформировывала.

– А что насчет исключений?

Штырь откинулся спиной к стене и задумчиво скрестил на груди руки.

– Исключений видел мало – два, от силы три, достойных отряда.