По воле Бога. Стивен Эриксон

Норов, предводитель разбойников, сидел сгорбившись на деревянной скамейке, спиной упираясь в каменную стену. Весь его отряд — Ребят с Норовом — поместили в бараки на другом конце тюремного лагеря. А самому командиру отвели одну из четырех камер, куда, наряду с офицерами отрядов, обычно попадали случайные убийцы и пьяницы — все те, с кем возникала нужда побеседовать с глазу на глаз. Пары-тройки тумаков было достаточно, но особенно упорных приходилось усмирять кинжалом.

Штырь придвинул ближе к решётке камеры табурет, на котором до этого сидел отправленный им прочь гарнизонный охранник. Норов едва приподнял голову, чтобы взглянуть на него, и снова вперил глаза в пол, где аккуратной пирамидкой были сложены три мёртвые крысы. Сломал им шеи, понял Штырь. Что-то ему не понравилось в этом зрелище.

— Некромантию практикуешь? — спросил он.

— Нет, — ответил Норов, почти не разжимая губ.

Штырь устроился на табурете.

— Он мёртв, — сказал Штырь.

— Кто?

— Этот твой самозванец из Глупцова Леса — Барон Ринагг. Был едва живой, когда мы его взяли. Одной ногой в могиле, так мне передали. Но мы успели разговорить его, пока он не помер.

— И о чём ты с ним говорил, сержант?

— О тебе… О том, что заставит тебя согласиться.

— На что?

Штырь пожал плечами.

— Насколько я знаю, — продолжил он вместо ответа, — ты и твои ребята начинали как обычные наёмники. Но затем вам показалось этого мало. Опустились до грабежа.

Глаза Норова на мгновение вспыхнули в кромешной темноте камеры.

— Барон укреплял свое право на управление этими землями. Пошлины и сборы. Никакого грабежа.

— О да, понимаю, — покивал Штырь. — Только вот пошлины и сборы устанавливаются правлением. По всей империи этим занимаются податели налогов и передают львиную долю поборов окрестным сборщикам. Ринагга ни тем, ни другим не назначали, и передавать он ничего не собирался.

— Барон был воином, — проговорил Норов. — И сражался он против захватчиков.

— Да, и проиграл.

Какое-то время оба молчали. Затем Штырь поднялся, руками потёр лицо. С кряхтеньем распрямил спину.

— Ты из благородных. Так по крайней мере мой капитан думает. Человек чести. И твои люди в это верят.

— Жаль, что моя жизнь оказалась для них такой ценной, — произнес Норов.

— Ну, прикончи я тебя, им нечего было бы ценить.

— Тогда ты был бы уже мёртв.

— Вполне вероятно, — согласился Штырь. — Но всё-таки скажи мне, что тебе и твоим четырем сотням матёрых наёмников понадобилось в Глупцовом Лесу? Вы явно пришли не по имперским делам — они брезгуют наёмниками. И точно не из-за монеты Ринагга. Не в первую очередь.

— Почему нет?

— Да потому что он никто. Он мог обкрадывать торговцев и трясти деньги с лесорубов на востоке, а платить вам всё равно было нечем. Но та важная информация про тебя оказалась достаточной, чтобы вы не думали о выгоде, а может даже убытки терпели.
Норов отвернулся, будто его внезапно заинтересовала стена.

— А ты много знаешь о наёмниках, сержант?

— А как же, имел счастье. Лет сто назад. Чаще всего у них каждый сам за себя, и не важно, успешна ли война. Дай им жёсткий отпор, и в девяти из десяти случаев они разбегутся, что те же крысы. Только тот, у кого башка соломой набита, променяет жизнь на монету. Империя только поманит их своими богатствами — все разлетятся, кто куда. Разве что лучшие на это не поведутся.

— И сколько таких лучших?

Штырь отошёл к противоположной от решётки стене и прислонился к ней спиной. Скрестив руки на груди, он сказал:

— Пожалуй, два-три отряда найдется.