Главарь банды, Болк, сидел на единственной в его тюремной камере деревянной скамье, сгорбившись и прислонившись спиной к холодной каменной стене. Эта камера и три других находились по противоположную сторону корпуса казарм, ставших для Болка и его дружков самой настоящей тюрьмой, которая, как правило, держалась на редкий случай появления в этих местах убийц или пьяниц, а также рядовых, чьё поведение можно было счесть ненадлежащим и требующим исправления. Обычно методами «воспитания» в такой ситуации становились кулаки или, в крайнем случае, перерезанная глотка.

Как только Шпинделю удалось спровадить караульного, он быстро придвинул табурет, на котором до этого сидел охранник, ближе к решётке своей камеры. Болк бросил в его сторону беглый взгляд и вновь уставился на пол, где лежала кучка из трёх мёртвых крыс со свёрнутыми шеями.

Что-то в этом зрелище заставило Шпинделя нахмуриться.

— Ты ведь не некромант, да?

В полумраке слабо блеснула улыбка бандита.

— Нет, разумеется.

Успокоившись, Шпиндель опустился на стул и пробормотал:

— Он умер…

— Кто?

— Самозванец, назвавший себя бароном Ринаггом из леса Дураков. Кажется, он изначально был очень слаб здоровьем. Ходила молва, что он на грани смерти. Однако мы получили от него то, чего хотели, до того, как он умер.

— И что вам от него было нужно, Сержант?

— У него было на тебя кое-что. И этого было достаточно, чтобы заставить тебя ввязаться в его аферу.

— Какую такую аферу?

Шпиндель вяло пожал плечами.

— Я, конечно, понимаю, что вы начинали как группировка наёмников. Но то, что начиналось как обычный найм на контрактной основе, превратилось в кое-что другое — в сущий бандитизм.

Болк снова бросил в его сторону беглый взгляд — при том его глаза большей частью скрывал полумрак, захвативший всё пространство камеры.

— Барон боролся за право управлять регионом. Установление десятины и пошлин — это не бандитизм.

— Хорошо-хорошо, я понял, — быстро согласился Шпиндель. — Но десятина и пошлины регулируются империей. И те имперские ставленники, которые этим занимаются, платят большую часть налогов местному сборщику податей. Ринагг не был никем назначен на эту должность, и он, разумеется, никому не отдавал и части собранного.

— Барон был солдатом, — твёрдо заявил Болк. — Он бросил все силы против вторжения.

— Бросить-то бросил, да всё равно проиграл.
В воздухе ненадолго повисло тяжёлое молчание. Затем Шпиндель поднялся и протер руками лицо, потом согнулся и, слегка поморщившись, произнёс:

— А ты благороден, или так, по крайней мере, думает мой командир… Человек чести. Определённо именно так думают о тебе твои последователи.

— Им следовало бы бросить меня, — заметил Болк.

— Если бы я тебя убил, то, уверен, они бы так и сделали.

— Тогда ты бы проиграл.

— Возможно… Всё же мне любопытно, что ты и группа из четырёх сотен ветеранов-наёмников забыли в лесу Дураков? Империя не пользуется вашими услугами. Никогда не поверю, что это было ради найма к Риггану, — Шпиндель немного помолчал. — Как минимум, сразу поверить в это сложно.

— Почему нет?

— Потому что барон был ничтожным человеком. И даже с тем, что он облагал налогами караваны и лесорубов на востоке, Ригган не мог позволить себе нанять вас на приличный срок. Какой компромат он на вас не имей, тот должен был быть достаточно весомым, чтобы заставить вас работать на него себе в убыток, всё это время, вероятно, опустошая собственные запасы.

Болк отвёл взгляд в сторону. Могло показаться, что он внимательно изучает стену.

— А много ты знаешь о наёмниках, да, Сержант?

— Ага, сталкивался с некоторыми из них. Много лет уж пролетело… Большинство из них с трудом держались вместе, даже когда дела шли хорошо. Покажи им железный кулак, и они будут разбегаться чаще, чем нет. Такая работа требует особого вида дурака, который готов забить на свою жизнь ради золотых монет. Их всех, за небольшим исключением, империя могла бы выкупить и расформировать, если бы они, конечно, сами не развалились в скором времени.

— А что с лучшими из них?

Шпиндель подвинулся, чтобы облокотиться спиной о стену прямо напротив решётки, и скрестил на груди руки.

— Да их было всего-то двое или трое, — вздохнул он.