Л.Л. Бартлетт. Все мысли об убийстве

— Он изменился, — сказал Ричард.

Подслушивая за дверью кухни, с головой, полувыбритой как у панка, я покивал: всё верно.

— Ещё бы — после того, что стряслось, — отозвалась Бренда.

Рука сломана, череп треснул. Настроение — хоть волком вой. Склоняюсь притом к паранойе. Я припал ухом к двери, напрягая слух.

— Он что-то от меня скрывает.

Ох, знал бы ты, братец…

— Что скрывает? — спросила Бренда под металлический перестук сыплющихся в ящик ложек и вилок.

— В больнице он обмолвился про кошмары. Надо было его разговорить, но я боялся перегнуть палку. Он по-прежнему мне не верит.

Ричард немного помолчал.

— И эта странность в аэропорту. Я обыскался багажных квитанций, а он сразу сказал, что они у меня в бумажнике, хоть и не видел, как я их туда кладу.

— Где же им ещё быть? Ну, или он экстрасенс, — небрежно предположила она.

Открылась дверца посудомойки, звякнули стаканы.

Молчание. Я отчётливо представил себе сердитый взгляд брата.

— Завтра позвоню в медцентр при университете, — сказал Ричард. — Попробую найти ему лечащего врача.

— А что потом? Какие у тебя на него планы?

— Никаких. Ему надо оправиться.

— Вдруг он захочет вернуться в Нью-Йорк?

— Пусть возвращается.

Дверца посудомойки захлопнулась.

— Не ври, — возразила Бренда. — Он нужен тебе здесь. Ты хочешь перевернуть его жизнь с ног на голову, перекроить его по своему образу и подобию. Но он не ты, он твой брат. Он давно живёт своей собственной жизнью. И он захочет выстроить её заново. Не огорчайся, когда нужда в тебе отпадёт.

Бренда, как всегда, сама прагматичность.

На цыпочках я вернулся в свою комнату, привалился спиной к двери и закрыл глаза, пытаясь разобраться в вихре чувств. Преобладал страх.

Да, я уже не тот, что раньше.

Лёжа на узкой кровати, стоящей в облезлой комнатушке, я стал вспоминать.

Меня сократили. Просидев без работы полгода, я собирался было возобновить карьеру страхового следователя, и тут — нападение хулиганов.

Через неделю, уже далеко оттуда, в Баффало, я вселялся к сводному брату и его сожительнице. Я остался без гроша, и хорошо ещё, что не на улице.

Время почти не тронуло доктора Ричарда Алперта. На его лице пролегли новые морщины, но он по-прежнему мог похвалиться и внешностью, и умом, а вдобавок унаследовал семейное состояние.

Перелёт от аэропорта Ла-Гуардия в Баффало занял почти час. Голова раскалывалась, и этот час показался мне вечностью. За пропускным пунктом нас встретила Бренда Стенли, миловидная, на год младше меня негритянка тридцати четырёх лет. В её глазах читалось глубокое участие. Обняв и чмокнув Ричарда, она сказала мне:

— Выглядишь паршиво, Джеффи Резник. Тебе бы набрать фунтов десять. Но я берусь тебя откормить.

Вообще-то телосложение у меня среднее, но я и правда отощал. Джинсы, которые я всегда предпочту костюму с галстуком, висели теперь на мне как на пугале. Перевязь скрывала лёгкая летняя куртка — единственная, которую Ричард нашёл у меня в квартире.

Бренда нахмурилась и бережно, стараясь не давить на сломанную руку, меня обняла. Отступила на шаг.

— Вы ведь не на ножах?

— Бренда! — укорил её Ричард.

— А то я не знаю, как легко поладить старику и ребёнку.

Двенадцать лет разницы в возрасте — не хухры-мухры. Оттого-то мы с Ричардом и не были никогда близки. Встреча в нью-йоркской больнице прошла не без трений. Но мы заключили перемирие. Осталось посмотреть, надолго ли оно.

— Мы вполне ладим, — уверил я.

— Отлично. Забирайте чемоданы, а я пока подъеду поближе. На парковке сдерут пятерик. Грабёж среди бела дня. — Последнее она ворчала, уже удаляясь.

— Идём. — Ориентируясь по указателям, Ричард отправился искать багажную карусель.

— Сыграли бы свадьбу, чтобы всё как у людей, — еле за ним поспевая, сказал я.

— Давно хочу. Но Бренда отпирается. Мол, её мать этого не переживёт.

— И чем ты не партия? Богатый белый доктор, не нищеброд какой-нибудь.

— Загвоздка именно в цвете кожи.