— Я его совсем не узнаю, — говорит Ричард.
Я прячусь за дверью буфетной и подслушиваю чужой разговор. Голова у меня наполовину обрита, как у панк-рокера. Да уж, я сам себя не особо узнаю.
— Ну конечно он изменился, — отвечает Бренда. — Совсем не удивительно после того, что с ним случилось.
Сломанная рука, пробитая голова. Эмоциональный срыв. Навязчивые мысли, постоянная тревога и подозрительность, но с ними я худо-бедно справляюсь. Я пододвигаюсь ближе, чтобы лучше слышать.
— Он что-то от меня скрывает.
Да, братец, ты и половины всего не знаешь.
— Что же? — спрашивает Бренда на фоне мерного постукивания ножей и вилок, которые она куда-то складывает.
— Еще в больнице он сказал, что его мучают кошмары. Надо было тогда из него все и вытащить, но мне не хотелось слишком давить. Он мне до сих пор не доверяет. — Ричард ненадолго умолкает. — И в аэропорту приключилось что-то странное. Я искал багажные квитанции, а он без тени сомнения заявил, что они у меня в бумажнике. Будто знал, хоть и не видел, как я их туда клал.
— А где им еще быть? Вполне подходящее место. Ну, или он экстрасенс, — небрежно парирует она. Слышно, как выкатывается верхний лоток посудомойки, теперь звякают бокалы.
Снова тишина. Представляю, какой у Ричарда сейчас мрачный и осуждающий взгляд.
— Завтра позвоню в университетскую клинику, — говорит он, — попробую подыскать ему подходящего доктора.
— А потом что ты думаешь с ним делать?
— Ничего. Он здесь, чтобы выздороветь и прийти в себя.
— А если он захочет вернуться в Нью-Йорк?
— Ну и пусть себе едет.
Дверца посудомойки захлопывается.
— Чушь! — говорит Бренда. — Ты хочешь, чтобы он остался. Хочешь изменить его жизнь, перекроить его по своему образу и подобию. Вот только он — не ты, а твой брат. Который годами как-то справлялся без твоего участия. Ему нужно снова наладить собственную жизнь. Поэтому не расстраивайся, когда выяснится, что ты ему больше не нужен.
Ай да Бренда, все по полочкам разложила.
Я на цыпочках возвращаюсь к себе, прикрываю дверь. Прислоняюсь к ней и в растерянности закрываю глаза. Паника подступает ближе.
Да, я сам себя не узнаю.
Я растягиваюсь на узкой односпальной кровати в этой обшарпанной комнатушке и пытаюсь уложить в голове произошедшее.
Полгода после сокращения я проболтался в Нью-Йорке без работы и вот-вот должен был продолжить карьеру в должности страхового следователя, но ограбление спутало все карты.
Еще через десять дней я оказываюсь в четырех сотнях миль от дома, в Баффало, где вместе со своей девушкой живет мой старший и наполовину родной брат. У меня ни копейки денег, я полностью завишу от их благорасположения, и это мне еще сильно повезло, что мне есть, куда податься.
Прошедшие годы не сильно сказались на докторе Ричарде Альперте. Да, морщин у него прибавилось, но вместе с острым умом, которым славится его семейство, ему достался фамильный моложавый вид, а вдобавок и немалое семейное состояние Альпертов, которое он единолично унаследовал.
Рейс из аэропорта Ла-Гуардия до Баффало-Ниагара занял пятьдесят семь минут, но мне, с моей раскалывающейся от боли головой, они показались пятьюдесятью семью часами. Бренда Стенли, красивая темнокожая женщина, ждала нас сразу за ограничительным барьером. Ей всего тридцать четыре, на год меньше, чем мне, но мудрости и сострадания ей не занимать. Бренда коротко обняла Ричарда, поцеловала его, а потом повернулась ко мне.
— Джеффи Резник, ты ужасно выглядишь. Тебе надо набрать десяток фунтов, и я буду кормить тебя, пока ты не поправишься!
Насчет веса она права. Обычно я выгляжу этаким среднестатистическим парнем, на котором джинса смотрится лучше, чем костюм и галстук. Но сейчас джинсы висят на мне, как на вешалке, а легкая летняя куртка — единственная подходящая вещь, которую Ричард смог отыскать в моей нью-йоркской квартире, — прикрывает висящий на плече бандаж.
Бренда хмурится и осторожно, чтобы не задеть мою сломанную руку, обнимает меня. А потом отступает на шаг.
— Вы, двое, вы же не ссоритесь, нет?
— Бренда, — суровеет Ричард.
— Ну я же знаю, как это бывает, когда старший и младшенький оказываются вдвоем.
Между мной и Ричардом двенадцать лет разницы, поэтому мы никогда особо не были близки. И когда он несколько дней назад появился у меня в больничной палате, наша встреча прошла не очень гладко, но потом мы объявили перемирие. Посмотрим, сможем ли мы его соблюдать.
— Мы не ссоримся, — заверяю я Бренду.
— Молодцы, — отвечает она. — Так, давайте-ка идите за багажом, а я пока подгоню машину. Эти чертовы парковщики сейчас взгреют меня на пять баксов. Грабеж средь бела дня! — бормочет она, уходя.
— Идем, — говорит Ричард, смотрит на указатели и целенаправленно шагает в сторону зоны выдачи багажа.
— Почему ты на ней не женишься? Как честный человек? — спрашиваю я, пытаясь от него не отстать.
— Я из года в год ей это предлагаю. Но Бренда отвечает, что сердце ее мамочки такого не выдержит.
— Чего? Того, что ее дочь станет женой богатого белого доктора?
— Белого. В этом как раз и кроется проблема.