— Он изменился, — заметил Ричард.

Прижавшись полуобритой, как у панк-рокера головой к двери кладовки, я подслушивал их разговор... да, я, конечно, изменился.

— Еще бы не измениться после всего, — ответила Бренда — Было бы странно.

Перелом руки, трещины в черепе. Нервы ни к черту. До паранойи недалеко. Я плотнее прижался к двери и прислушался.

— Он от меня что-то скрывает.

Да ты, брат, и половины не знаешь.

— Что? — спросила Бренда под звон бросаемого в ящик шкафа столового серебра.

— В больнице он говорил о кошмарах. Надо было расспросить как следует, да не хотелось давить. Он мне и так не доверяет.

Он немного помолчал.

— Странная штука произошла в аэропорту. Ищу я возвратные чеки. Он говорит, глянь в бумажнике, а ведь не видел, как я их туда положил.

— А где им ещё быть? Или он экстрасенс, — тотчас предположила Бренда, выдвигая верхнюю полку посудомоечной машины и звеня стаканами.

Молчание. Представляю неподвижный взгляд Ричарда.

— Завтра позвоню в университетскую больницу, — сообщил он. — Поспрашиваю, кто бы его вылечил.

— И что потом?

— Ничего. Пусть поправляется.

— А вдруг он захочет вернуться в Нью-Йорк?

— Пускай едет.

Дверца посудомоечной машины захлопнулась.

— Ерунда, — возразила Бренда. — Он ведь тебе нужен здесь. Ты бы перекроил его жизнь по своему образу и подобию. Только он не ты, а твой брат. Сколько лет жил без тебя. И теперь сам устроит свою жизнь. Не удивляйся, что он обойдется без тебя.

В чем-чем, а в здравомыслии Бренде не откажешь.

Вернувшись на цыпочках к себе в комнату, я прикрыл дверь и, прислонившись к ней, в растерянности прикрыл глаза. Паника тут как тут.

Да, я изменился.

Растянувшись на односпальной кровати в старой комнатушке, я стал вспоминать последние события.

Полгода безработицы после сокращения. Только устроился страховым следователем. А тут это ограбление.

Через десять дней я был уже в четырехстах милях оттуда, в Буффало, Нью-Йорке без гроша в кармане и полностью на шее у сводного старшего брата и его гражданской жены. Считай, повезло, есть, где притулиться.

С годами доктор Ричард Альперт не сильно изменился. По лицу пролегли новые морщинки, но наряду с умом внешность тоже не подкачала, и как единственному наследнику ему досталось все состояние семейства Альпертов.

Полет из Ла-Гуардии до международного аэропорта Буффало-Ниагара занял пятьдесят семь минут, которые показались часами — так трещала башка. За барьером нас ждала Бренда Стенли, симпатичная темнокожая женщина тридцати четырех лет, годом моложе меня. Старушка Бренда, в чьих глазах было столько сострадания. Чмокнув и обняв Ричарда, она повернулась ко мне:

— Джеффи Резник, ты ни на что не похож. Неплохо бы набрать фунтов десять, ну да я тобой займусь.

Она права: отощал я сильно. Я обычный парень, в джинсах мне привычнее, чем в костюме с галстуком. Теперь они висят на мне как на колу. Рука на перевязи прикрыта легкой летней курткой, ничего другого Ричард в моей квартире не нашел.

Бренда нахмурилась, нежно обняла меня, стараясь не давить на сломанную руку. Потом отступила.

— Вы часом не поцапались?

— Бренда, — укорил ее Ричард.

— А то я не знаю, как бывает, когда связался черт с младенцем.

Мы с Ричардом никогда не были близки: как-никак двенадцать лет разницы. Нашe воссоединение в нью-йоркской больнице было шатким. Мы временно пошли на мировую. Теперь посмотрим, сколько продержимся.

— Мы не воюем, — успокоил я.

— Ладно. Займитесь багажом на па́ру, — распорядилась она. — А я подкачу машину. Эти воришки на парковке готовы выжать из меня пять баксов. Чистый грабеж, — уже на ходу бормотала она.

— Пошли, — позвал Ричард и, следуя указателям над головой, зашагал к
багажному транспортеру.

— А чего вы не поженитесь? Бренда бы стала законной супругой. — стараясь не отставать, спросил я.

— Годами бьюсь, только все напрасно. Говорит, мать этого не переживет.

— Брака с богатым белым доктором?

— Вот в цвете и закавыка.