Leslie Glass, A Killing Gift

Эйприл очнулась. Украшавшие потолок разноцветные верёвки снова появились перед глазами. В панике мама с трудом удерживалась от желания тумаками привести её в чувство. Крошка-Дракон, теперь она выглядела совсем худенькой и перепуганной. Как же это было на неё похоже — она всегда заставляла пить лекарство, пока оно было ещё горячим, а потом сама пугалась того, что оно было уж слишком горячим.

Но Эйприл и сама охотно допивала лекарство, пока оно ещё не переставало кипеть. Как и её мать, она верила, что только так можно было добиться от него полезного действия. Когда Эйприл выбралась из кровати и прошлепала к ванной, в горле у неё полыхал адский пожар. Добравшись до цели, она почувствовала, как свело желудок — её снова тошнило. Ванная комната на первом этаже была отделана плиткой цвета испортившегося авокадо — цвета, который, должно быть, был популярен когда-то в 50-е. Раковина и унитаз были под стать плитке пола и стен — всё было потрескавшимся, с отколотыми краями. И тем не менее за последние 50 лет семья Ву упорно не хотела тратить на ремонт ни одного лишнего доллара.

Эйприл вгляделась в своё отражение в крошечном зеркале шкафчика для лекарств и оценила «ущерб». Чёрт! Синяки на шее по-прежнему были уродливого темно-лилового цвета, и даже не думали начинать желтеть. Через спутанные волосы на голове прощупывалась шишка — огромная и чувствительная. Раны на пульсирующих от боли коленках уже покрывались корочкой и были совсем не рады тому, что их потревожили, когда Эйприл пришлось согнуть ноги, чтобы сесть на унитаз.

О да, она была в порядке.

— Не молчи! — из-за двери донёсся голос Крошки-Дракона.

Эйприл проигнорировала слова матери и приняла долгий горячий душ. Её снова лихорадило.

— Хао? Ну как, тебе лучше? — с тревогой спросила её Дракониха, как только она вышла из ванной.

Эйприл поморщилась и отрицательно покачала головой. Впервые в жизни ей не хотелось говорить. Она была готова слушать, но только не говорить. Эйприл пожала плечами — извини.

Но когда стрелки часов показывали час дня, ей стало интересно, куда все подевались. Ни весточки от Майка. Никаких известий от лейтенанта Ириартэ. Тишина начинала действовать на нервы. Эйприл махнула рукой в сторону телефона, но мама притворилась, будто не поняла значение этого жеста. Лишь спустя некоторое время Эйприл удалось выяснить, что телефон молчал всё утро лишь потому, что мама его выключила.

Она проверила сообщения.

В четверг в 11 вечера: «Керида, дорогая, я поговорил с твоей мамой. Она передала, что ты спишь. Люблю тебя! Аста маньяна, до завтра!»

Сегодня в 8 утра: «Буэнас, корасон. Доброе утро, любимая. Мама передала, что ты ещё спишь. Те керо, люблю тебя! Перезвоню попозже».

В 8:15: «Привет, это Вуди. Слышал, что тебе очень плохо. Ириартэ сводит меня с ума с делом Стайли. Он хочет знать, собираешься ли ты давать показания в суде в понедельник. Если ты ещё среди живых, позвони мне. Если ты уже не с нами — всё равно позвони. Ха-ха», — вот чудак.

В 9:45: «Это лейтенант Ириартэ. Майк передал, что ты плохо себя чувствуешь. Вернись. Я волнуюсь», — ха-ха, ещё один чудак.

Было ещё семь сообщений в таком же стиле, из них два — от Майка. В последнем он угрожал приехать к ней домой. Ничего информативного, пока она не добралась до сообщения от Кэти.

В 11:17: «Это Кэти. Получилось длинновато. Похороны назначены на понедельник. Управление не хочет их проводить. Это возмутительно! Что происходит? Я чего-то не знаю? Они оправдываются тем, что за пределами города представители управления полиции присутствуют только в случае погребения сотрудника, погибшего на службе. Они не хотят отвлекать людей от работы. Это кошмар какой-то. Папа заслуживает почётные похороны! Всё должно быть как положено: с комиссаром полиции, офицерами и волынкой! Что мне делать?» — в сообщении чувствовалось отчаяние. — «И ещё кое-что… Судмедэксперт до сих пор не назвал причину смерти. Билл мне ничего не рассказывает… Что происходит? Это просто какое-то сумасшествие. Слухи, что до меня доходят, мне совсем не нравятся. Если ты по-прежнему не можешь говорить, ради Бога, пошли мне весточку хоть как-нибудь. Дымовыми сигналами, почтовым голубем — не важно. Ты знаешь мой номер. Стервятники снова кружат у дома. Я буду на связи весь день».

Несколько минут ушло на то, чтобы надеть вчерашнюю одежду и попытаться проглотить пару ложек маминой каши — рисовой каши с мелко порубленной курицей, по традиции запечённой в глине, ветчиной и разваренными овощами — снова только зелёными, именно их мама считала полезными для горла.

Когда она начала собирать вещи, мама побледнела:

— Ни, ты же ведь ничего не съела. Куда ты собралась?

Эйприл не ответила.

— Ты не можешь уйти. Ты ещё не вылечилась. Ты уходишь? Ни! Ты ещё не можешь говорить! Ты вернёшься домой? — мама продолжала вести односторонний диалог, провожая Эйприл до двери.

Эйприл не хотелось отвечать, что она вернётся, так как она не была уверена, что сможет. Она ничего не хотела говорить. Эйприл слегка улыбнулась:

— И снова ты меня чуть не убила, мама, — говорила эта улыбка. — Сесе, спасибо!