Эприл открыла глаза. Та же комната, тот же полог из верёвок над головой. Мать едва удерживается, чтобы не привести бессознательную Эприл в чувство кулаками. Миниатюрная Драконша в ужасе. Типично для неё: всегда глотает лечебный отвар, не дожидаясь, пока остынет, а там пугается, потому что слишком горячо.

Почти кипящим всегда пила его и Эприл, убеждённая, как и мать, что от тёплого проку нет. В горле адски жгло, она выползла из постели и пошлёпала в ванную. Потом жар бухнул в желудок, вновь затошнило. Ванная на первом этаже была зелёной, отвратительного оттенка, модного, надо думать, в пятидесятых. Плитка на полу и стенах под цвет ванны и унитаза, всё от возраста в трещинах, повсюду сколы. Впрочем, семья Ву ещё лет пятьдесят не потратит и доллара на ремонт.

Эприл посмотрелась в крохотное зеркальце на шкафчике с лекарствами. Вот жопа. Кровоподтёки по-прежнему тёмные, гнусно-пурпурные, даже не начали желтеть по краям. Под спутанными волосами ощущается шишка, всё ещё большая и болезненная. На ноющих коленях успела появиться короста. Колени запротестовали, когда она попыталась сесть на унитаз. Ага, с нею всё отличненько, без балды!

— Ай, скажи что-нибудь! — крикнула Скинни через дверь.

Не отвечая, Эприл долго стояла под обжигающим душем. Жар она прямо-таки обожала.

— Хао? Хорошо? — с тревогой спросила Драконша, когда Эприл вышла.

Та скривилась, помотала головой. Впервые в жизни говорить не хотелось. Слушать — пожалуйста, но не говорить. Она дёрнула плечом: извини.

Но вот уже час дня, и она в непонятках, куда катится мир. Ещё ни слова от Майка сегодня. Ни слова от Ириарте. Слегка раздосадованная Эприл вопросительно показала на телефон, но Скинни сделала вид, что не понимает. Далеко не сразу дошло: телефон всё утро молчит, поскольку мать его выключила. Эприл прослушала оставленные сообщения.

Четверг, двадцать три часа: «Куэрида, я говорил с твоей матерью. Она сказала, что ты спишь. Люблю. Аста маньяна».

Сегодня, в восемь утра: «Буэнас, сердце моё. Твоя мать говорит, ты всё ещё спишь. Люблю. До скорого».

Восемь пятнадцать: «Алё, это Вуди. Твоя мать говорит, что ты всерьёз больна. Ириарте меня с ума сведёт делом Стайлиса. Хочет знать, появишься ли ты в суде в понедельник. Если ты ещё жива, звякни. Если нет, тоже звони. Ха-ха».

Обхохочешься.

Без пятнадцати десять: «Лейтенант Ириарте. Майк говорит, ты нездорова. Позвони. Я беспокоюсь».

Ха-ха. Ещё один шутник.

Дальше семь в том же духе, два опять от Майка. В последнем грозится нагрянуть к Эприл домой. Ничего полезного.

Потом Эприл добралась до сообщений Кэти.

Одиннадцать семнадцать: «Это Кэти. Слушай, мне надо многое тебе рассказать. Похороны в понедельник. Управление ими заниматься не хочет. Возмутительно! Что-то затевается, что ли? Говорят, мол, не устраивают больших похорон за городом, если смерть не при исполнении. Слишком многих надо отвлекать от работы. Ужасно. Папа заслуживает полной программы: констебль, волынки, высшие чины… Что мне делать?»

Казалось, она вот-вот расплачется.

«И ещё… судмедэксперты не дают полного отчёта о смерти. Билла отшивают. Что происходит? Тут просто сумасшедший дом. Такое болтают, слушать неприятно. Если ты пока не можешь говорить, ради всего святого, свяжись со мной хоть как-нибудь. Хоть дымовой сигнал дай. Неважно. Номер ты знаешь. Орда здесь. Я весь день буду рядом».

Через несколько минут, набросив на себя вчерашнюю одежду, Эприл попыталась проглотить несколько ложек сваренной матерью канджи, рисовой каши с гарниром из порубленной курицы и ветчины — кашу томят на огне, пока овощи (только тёмно-зелёные, полезные для горла) не разварятся.

Когда она стала собирать манатки, лицо Скинни вытянулось.

— Ты ничего не поела. Куда ты?

Эприл не ответила.

— Тебе нельзя уходить. Ещё не всё. Ты что, уходишь? Ты ведь не можешь ещё говорить. Ты вернёшься?

Провожая Эприл до двери, Скинни успела наговорить целый диалог — одну его часть.

Обещать, что вернётся, Эприл не стала — на случай, если не вернётся. Она не хотела открывать рот вовсе. Она покривила губы в лёгкой улыбке. И вновь ты меня едва не прикончила, мам, говорила улыбка. Спасибо.