Открыв глаза, Эйприл увидела все тот же веревочный навес и Дракониху-мать*, которая так нервничала, что готова была ударить дочь, лишь бы та пришла в себя. До смерти перепугавшись, Тощая будто уменьшилась в размерах. В ее духе – вечно заставлять человека пить горячее варево, а потом чуть ли не падать в обморок от страха, что тот обожжется.

Но Эйприл была не против пить кипящие снадобья, ведь она, как и ее мать, считала, что просто теплое питье – бесполезно. В ее горле забушевало адское пламя. Ей пришлось выползти из постели и бежать в ванную. Жар резко ударил по желудку, и Эйприл снова поплохело. Ванная на первом этаже была оформлена в цвете гнилого авокадо, который, видимо, пользовался популярностью еще лет пятьдесят назад. Пол, кафель на стенах и ванна с унитазом – все одного цвета – с годами потрескались и облупились. Но семейство Ву вряд ли потратится на ремонт и в следующие полвека.

Эйприл осмотрела себя в небольшом зеркале на шкафчике с лекарствами. Безобразие. Страшные, темно-сизые синяки на шее еще даже не начали желтеть. На голове под спутанными волосами Эйприл нащупала огромную и болезненную шишку. На воспаленных коленях начали образовываться коросты, которые сразу заныли, стоило девушке присесть на унитаз. Да уж, все просто замечательно.

– Милая, как ты там? – раздался из-за двери крик Тощей.

Не реагируя на мать, Эйприл долго и с большим удовольствием принимала горячий душ.

– Все нормально? – спросила Дракониха, когда ее дочь наконец вышла из ванны. От волнения мать, как обычно, переходила на китайский.

Поморщившись, Эйприл покачала головой. Впервые в жизни ей не хотелось произносить ни звука. Она готова была слушать, но не говорить. Пожала плечами: прости.

Как раз пробило час дня, и ей стало интересно, куда все исчезли. От Майка со вчера – ни слуху ни духу. От Ириарте – тоже. Ее это немного бесило. Эйприл показала на телефон, но Тощая прикинулась, будто не поняла, что дочь хочет знать, звонил ли кто-нибудь. Эйприл стала проверять сообщения. Она не сразу догадалась, что телефон все утро молчал именно потому, что мать его выключила.

Одиннадцать вечера, четверг: «Дорогая, я говорил с твоей мамой. Она сказала, что ты спишь. Люблю тебя. До завтра.»

Восемь утра, сегодня: «Солнышко, привет. Твоя мама говорит, что ты все еще спишь. Люблю тебя. До скорого.»

Восемь пятнадцать утра: «Привет! Это Вуди. Твоя мама говорит, что тебе очень плохо. Ириарте мне уже всю плешь проел из-за дела Стайли. Ему надо знать, появишься ли ты в понедельник в суде. Звякни, если ты там еще жива. А если нет – все равно позвони. Ха-ха!» Вот же весельчак.

Девять сорок пять: «Лейтенант Ириарте. Майк сказал, что дела у тебя не очень. Перезвони. Я волнуюсь.» Ха-ха. Еще один шутник.

И в таком духе еще семь сообщений, плюс два от Майка с его неизменными вкраплениями из испанского. В последнем он даже грозился приехать. Ничего полезного, но вдруг – сообщение от Кэти.

Одиннадцать семнадцать утра: «Это Кэти. Слушай, я наговорю сейчас прилично. Похороны назначены на понедельник. Но отделение отказывается брать их на себя. Это возмутительно! В чем вообще дело? Мне назвали такую причину: полиция организует крупные похороны только в том случае, когда человек погиб при исполнении служебных обязанностей. Дескать, и так много людей гибнет на работе. Это ужасно. Папа заслуживает всех почестей: там ведь должно быть руководство, комиссар полиции, офицеры в обмундировании, волынки… в общем, все, как подобает. Что мне теперь делать?» – По голосу было слышно, что она вот-вот разрыдается.

«И вот еще что… Нам отказались предоставить отчет о папиной смерти в бюро судмедэкспертизы. Все запросы Билла проигнорированы. Что вообще происходит? Какая-то дикость кругом, и мне все это не нравится. Если ты еще не можешь говорить, то ради бога выйди на связь как-нибудь. Хоть с дымовыми шашками, мне все равно. Мой номер у тебя есть. У меня дома такая свистопляска, что я весь день буду здесь.»

Эйприл потратила несколько минут, чтобы накинуть вчерашнюю одежду и проглотить пару ложек маминого дакджука (жидкой рисовой каши) с кусочками курицы, цветками лотоса, ветчиной и переваренными овощами (темно-зеленые – полезны для горла, как говорит мама).

Увидев, что дочь собирается, Тощая засуетилась: – Милая, ты же ничего не съела. Куда это ты?

Эйприл не ответила.

– Не можешь же ты вот так уехать. Ты еще не пришла в себя. Куда ты? Детка! И говорить ты не можешь. Ты хоть вернешься? – Весь этот односторонний «диалог» Тощая успела выпалить, следуя за Эйприл в сторону двери.

Эйприл не хотелось ничего обещать на случай, если она не вернется. Да и говорить у нее желания не было. Она выдала Тощей улыбочку, означавшую: «ты снова чуть меня не убила, мама. Сё-сё – спасибо тебе».

* «Тощая Дракониха-мать» – таким прозвищем Эйприл наградила свою маму за ее тяжелый характер вкупе с заботливостью. В фольклоре китайской культуры драконы символизируют и добро, и зло. Худощавые и благородные, они могут менять форму и ни с того ни с сего извергать пламя. Поэтому Эйприл ассоциировала с ними свою мать, которая часто становилась невыносимой из-за своей изменчивой натуры.