Эйприл открыла глаза. Вокруг – всё та же комната с натянутыми бельевыми верёвками. Её перепуганная мама уже готова была трясти дочь, чтобы привести в сознание. Крошечный Дракончик, мама выглядела совсем маленькой и задавленной страхом. Худенькая, самая настоящая Тростинка, она всегда заставляла дочь пить лекарство горячим, а потом пугалась, что оно слишком горячее.

Но Эйприл всегда принимала его почти кипящим, потому что, как и мама, думала, что просто тёплое не даст эффекта. Ощущая в горле адское жжение от выпитого, она выбралась из кровати и медленно пошла в ванную. Жжение перетекло в желудок, который словно взорвало изнутри, её даже стошнило. Ванная располагалась этажом ниже и была цвета гнилого авокадо, очень популярного в пятидесятые годы. Плитка на полу и на стенах такого же цвета, как ванна и туалет, была очень ветхой, с трещинами и обитыми краями. За пятьдесят с лишним лет семья Ву, боясь потратить лишний доллар, так ничего здесь и не обновила.

Эйприл посмотрелась в маленькое зеркальце от аптечки. Вот чёрт! Синяк на шее всё такой же отвратительно тёмно-багровый, он даже и не начинал бледнеть по краям. Через спутанные волосы прощупывалась шишка на голове, всё ещё большая и мягкая. На дрожащих от слабости коленях появились корки. Такие, что мешали согнуть ноги, чтобы сесть на унитаз. Ладно, это ерунда, с ней всё в порядке.

– Ни, поговори со мной, – услышала она через дверь голос Тростинки.

Эйприл не отвечала. Она долго стояла под горячим душем, чувствуя в себе сильный жар.

– Хао? – с беспокойством в голосе спросила Дракончик, увидев её вышедшей их ванной.

Эйприл скривилась и покачала головой. Впервые в жизни она не хотела говорить ни слова. Готова была только молча слушать. Она пожала плечами: «извини».

И вдруг Эйприл задумалась: время уже час дня, куда все пропали? Ни слова от Майка за целый день. Ни слова от Ириарте. Не на шутку встревожившись, она вопросительно указала на телефон, а Тростинка сделала непонимающий вид, как будто ей было не ясно: дочь хочет понять, почему нет звонков. Эйприл не сразу догадалась, что телефон не звонил всё утро, потому что мама его отключила. Она стала проверять сообщения.

Одиннадцать часов вечера, четверг. «Querida, я разговаривал с твоей мамой. Она сказала что ты спишь. Люблю тебя. Hasta mañana».

Восемь часов утра, сегодня. «Buenas, corazón. Твоя мама говорит, что ты всё ещё спишь. Te quiero. Hasta más tarde».

Восемь пятнадцать утра. «Привет, Это Вуди. Твоя мама говорит, что ты очень больна. Ириарте доводит меня до истерики по поводу дела Стайли. Он хочет в понедельник выступить на твоём судебном заседании. Если ты ещё жива, позвони мне... Если уже не жива, всё равно позвони. Ха-ха». Ну и шутник.

Девять сорок пять. «Лейтенант Ириарте. Майк говорит, что ты нездорова. Позвони мне. Я очень беспокоюсь». Ха-ха. Ещё один шутник.

Было и семь других сообщений в том же духе, из них два от Майка. В последнем он грозился приехать. Ничего ценного, пока она не дошла до сообщения от Кэти.

Семнадцать минут двенадцатого утра. «Это Кэти. Обязательно прочитай всё до конца. Похороны назначены на понедельник. Отдел не хочет их проводить. Это просто свинство с их стороны. У них что-то случилось? Они объяснили, что не устраивают больших похорон за городом, если это не погибший при несении службы. Слишком много народа придётся отвлечь от работы. Это ужасно. Папа заслуживает полного отдания почестей, как полицейский констебль, с духовыми, волынкой и всем остальным. Ну что мне теперь делать?» Чувствовалось, что она чуть не плачет.

«И ещё... Судебные медики не будут выдавать нам заключение о смерти. Билл в морозильной камере. Что происходит? Тут все словно с ума посходили, и мне это очень не нравится. Если ты пока не можешь говорить, ради Бога, свяжись со мной как-нибудь. Хоть дымовыми сигналами. Мне всё равно. Номер знаешь. Тут толпа народа. Я буду работать весь день».

Эйприл за пару минут накинула на себя вчерашнюю одежду и постаралась проглотить несколько ложек маминого «джука» – жидкой рисовой каши, приправленной «курицей нищего», ветчиной и растворёнными в кипящей воде овощами, исключительно тёмно-зелёными, полезными для горла.

Когда она начала собирать вещи, Тростинка нахмурилась.

– Ты же ничего не поела, ни. Куда собираешься?

Эйприл не отвечала.

– Ты не можешь уходить. Ты ещё не пришла в порядок. Ты уходишь? Ни! Ты же ещё не можешь говорить. Ты вернёшься? – Тростинка вела односторонний разговор, провожая Эйприл до двери.

Эйприл не хотела говорить, что, если не вернётся вовремя, значит будет позднее. Она вообще не хотела говорить ничего. Она лишь слегка улыбнулась Тростинке. «Ма, ну опять... Ты меня просто убиваешь», – говорила её улыбка. – «Сесе. Спасибо».