Эйприл открыла глаза. Верёвочный балдахин над кроватью всё ещё тут. Мать в панике уже готова была хлестать её по щекам, чтобы привести в чувство. Бедная Крошка-Дракошка, до чего перепугалась. Как это характерно для Скинни: сперва вольёт в тебя разогретый до булькающего состояния отвар и лишь затем всполошится: ой, горячо ведь…

Но Эйприл и сама лекарство всегда пила практически кипящим, поскольку, как и мать, считала, что еле тёплое не подействует. Она сползла с кровати и поковыляла в ванную, а в горле полыхало просто адски. А потом весь этот кипяток ухнул в желудок, и ей снова поплохело. Ванная комната на нижнем этаже была гнилостного цвета авокадо, весьма популярного в 1950х. Кафель пола и стен под стать ванной и унитазу, весь в жутких трещинах и сколах от старости. Однако и в следующие пятьдесят лет семейство Ву не потратит на ремонт ни единого лишнего доллара.

Эйприл оглядела себя в крошечном зеркале аптечки. Ох ты ж... Синяки на шее всё такие же огромные, кошмарно-фиолетовые, желтеть и не начинали. На голове под спутанными волосами налилась здоровенная шишка. Короста подсыхала на дрожащих коленях. Они дружно запротестовали, когда Эйприл усаживалась на унитаз. О да, она просто молодцом.

– Ни, скажи что-нибудь, – проскулила из-за двери Скинни.

Эйприл не отозвалась и долго стояла под горячим душем. Кипяток – наше всё.

– Хао? – беспокойно подскочила Дракоша, как только она вышла.

Эйприл скривилась и отрицательно помотала головой. Впервые в жизни приходилось обходиться без слов. Слушать – это да, это можно, но без говорильни. Она дёрнула плечом. Дескать, извини.

Где-то к часу дня стало любопытно, куда движется мир. Сегодня ещё ни слова от Майка. Ни слова от Ириарте. Даже как-то обидно. Она показала на телефон, мол, не звонил ли кто, и Скинни сделала вид, будто не понимает. Не сразу дошло, что сотовый потому и молчал всё утро, что мать отключила его. Эйприл проверила сообщения.

Одиннадцать вечера, четверг: «Кверида, поговорил с твоей матерью. Она сказала, ты спишь. Люблю. Хаста маньяна».

Восемь утра, сегодня: «Буэнос, сердце моё. Твоя мать говорит, ты ещё спишь. Тэ кверо. Хаста мас тардэ».

Восемь пятнадцать: «Привет, это Вуди. Твоя мать говорит, тебе совсем плохо. Ириарте выносит мне мозг делом Стилиса. Хочет знать, появишься ли ты на суде в понедельник. Если жива, позвони… Если не жива, тоже звони. Ха-ха». Шутник, блин.

Девять сорок пять: «Лейтенант Ириарте. Майк говорит, дела твои не очень. Вызываю на связь, прием. Я волнуюсь». Ха-ха. Тоже шутник.

Ещё семь сообщений в том же духе, два от Майка. В последнем он грозился приехать. Ничего стоящего, пока она не добралась до послания Кэти.

Одиннадцать семнадцать утра: «Это Кэти. Слушай, сообщение будет длинным. Похороны назначены на понедельник. Департамент заниматься ими не хочет. Возмутительно. Или что-то происходит? Они заявили, что большие похороны не за счёт города, поскольку это не смерть на службе. Слишком много народу придётся снимать с работы. Какой кошмар. Папа заслужил всю эту торжественную дребедень – начальство, духовые, волынки и прочее. И что мне прикажешь делать?» – в её голосе слышались слёзы.

«И ещё… Медэксперты не отдают нам отчёта о смерти. Билл просто в ступоре. Что происходит? Здесь творится какое-то безумие, и мне очень не нравится то, что я слышу. Если всё ещё не можешь говорить, свяжись, Бога ради, хоть как-нибудь. Хоть дымовыми сигналами. Хоть как. Номер ты знаешь. Здесь орды. Я буду крутиться весь день».

У Эйприл ушло несколько минут на то, чтобы накинуть вчерашнюю одежду и попытаться впихнуть в себя пару ложек маминой джук (рисовой каши) с фаршем из нищенской курицы и разваренных до расплавленного состояния овощей (для горла только темно-зеленое).

Когда она стала собираться, у Скинни вытянулось лицо:
– Ни, ты же совсем не поела. Куда ты?

Эйприл не ответила.

– Ты не можешь уйти. Ты не доела. Неужели уходишь? Ни! Ты ещё говорить не в состоянии. Ты вернёшься? – в одиночку вела весь разговор Скинни, семеня за Эйприл к дверям.

Эйприл не хотелось ничего обещать, на случай если вернуться не получится. Ей вообще не хотелось говорить. Она слабо улыбнулась матери. Ты в очередной раз едва меня не угробила, ма, сказала её улыбка. Сикси. Спасибо.