Шэннон Керк
Гретхен: триллер

Рассвет. Я просыпаюсь на мгновение и вижу, что наша машина припаркована на какой-то стоянке для отдыха. Снова засыпаю. Пару часов спустя я окончательно просыпаюсь и перебираюсь на переднее пассажирское сиденье.

Стрелка часов в “Вольво” показывает десять утра. Стоит ярко-голубое раннее июньское утро, когда мы выезжаем за пределы Массачусетса, и нас встречает большой зелёный щит со словом Bienvenue и девизом штата: «Живи свободным или умри». Нью-Гэмпшир, наш одиннадцатый штат.

Живи свободным или умри. Мы свободны? А я свободна? Быть все время в бегах. Ни на минуту не переставая думать, когда же все опять повторится.

– «Добро пожаловать», – говорит мама, заметив, что я шевелю губами, проговаривая слова. – Bienvenue – это «добро пожаловать» по-французски.

– Можно догадаться по смыслу, мам, – отвечаю я и улыбаюсь уголком рта. Это не от самодовольства. Я пытаюсь показать, что не возражаю и готова признать, что ничего такого не происходит и все как обычно – настолько, что мы даже можем подшучивать друг над другом. Я поворачиваюсь, чтобы проверить, как там Аллен в своей кошачьей переноске, где он расслабленно лежит после кошачьей мяты, которой я напичкала его, чтобы не нервничал.

Мама закатывает глаза: “Как скажешь, всезнайка”. Она задумчиво улыбается мне, поглядывая вперед на бесконечное шоссе, по которому вела машину. Она улыбается и поддерживает шутку, а значит, не собирается сегодня утром начинать разговор, что в этом последнем побеге виновата я. Успокоившись, что сейчас мы не ссоримся, я расслабляю плечи. Но нужно быть осторожной, нельзя поднимать эту тему – даже чтобы извиниться. Извинения приведут только к ссоре. Мамин урок: никогда не возвращайся на место преступления.

По обочинам шоссе все было зеленое, всевозможных ярких оттенков – от светло-салатового до темно-зеленого: березовая поросль, высокие сосны, дубы с густой кроной, широкие клены. Мир за пределами коричневого “Вольво” был зеленым и счастливым, голубым и наполненным.

– Милая, такая жизнь… она только до тех пор, пока тебе не исполнится восемнадцать, понимаешь? Когда я буду уверена, что тебя опять не заберут у меня. В другую страну. Только не это. Семья твоего отца, она ни за что не даст тебе уйти, и там так обращаются с женщинами... у женщин там нет прав. Никаких. Для них женщины – это мусор. Я не могу...

– Мам, я знаю. Знаю. Мы говорили об этом миллион раз. – Я все-таки решаю рискнуть. – Прости, что не надела солнечные очки. Прости, что связалась с этим человеком.

Она смотрит перед собой на дорогу, втягивает губы и закрывает их ладонью, – думаю, пытаясь удержать слова – не знаю, язвительные или сердечные. Она морщит лоб гармошкой и опять искоса смотрит на меня, проверяя, оглядываюсь ли я, и я оглядываюсь. Ее лицо становится серьезным. – Люси, мне жаль, что все так складывается. – Она морщится и снова смотрит на дорогу. Я заметила, что с тех пор, как у меня начались месячные несколько недель назад, и тело и лицо все больше и больше менялись, она все чаще и чаще морщится. Иногда – хотя, может, это только у меня в голове – в последнее время такое ощущение, как будто мой вид ранит ее, поэтому она смотрит на меня все реже и реже. Или просто так кажется.

– Мам, ну правда. Я понимаю. – Потому что это так и есть, я понимаю. Мой отец – влиятельный человек со старинными связями с королевской семьей в какой-то стране (мама не говорит, в какой именно, потому что не хочет, чтобы я искала в интернете и переживала). Она не называет его фамилию, потому что будет легко понять, из какой он страны, и угадать его специфическое гражданство. Он родом оттуда, откуда, по ее словам, у матерей нет никакого законного права забрать своих детей. Однажды он уже пытался скрыться вместе со мной, но у мамы был план и были свои связи. Мне было два года, когда она выкрала меня обратно, и мы сбежали. И вот теперь – новая жизнь под новыми именами и постоянно новые штаты. Мы всегда используем одни и те же документы и варианты полного имени в них, потому что мне нужно без проблем переходить в новые школы, а еще потому, что, если честно, мама сказала, что достать первые поддельные документы было довольно тяжело.