Гретхен.

Светает. Я на мгновение открываю глаза, понимаю, что мы на парковке, и тут же проваливаюсь обратно в сон. Через пару часов я окончательно просыпаюсь и пересаживаюсь на переднее пассажирское сиденье. Стрелки на часах нашего «вольво» показывают 10 утра. Над нами ярко-голубое июньское небо, и мы выезжаем из Массачусетса. На границе нас встречает большой зеленый знак с надписью «Bienvenue» и девизом «Живи свободным или умри». Мы уже объехали десять штатов, и Нью-Гэмпшир станет одиннадцатым.


Живи свободным или умри. Свободны ли мы? Можно ли быть свободным, кочуя с места на место и раз за разом ожидая, что всё повторится?


– Добро пожаловать, – подсказывает мама, заметив, что я шевелю губами, читая надпись на знаке. – «Bienvenue» это «добро пожаловать» по-французски.
– Да я уже сообразила, мам, - отвечаю я, улыбаясь краешками губ. И нет, я вовсе не зазнайка. Я просто пытаюсь показать, что я принимаю эту игру, я согласна сделать вид, что все в порядке и идет своим чередом, что мы можем подначивать друг друга как в старые добрые времена. Я оборачиваюсь проверить, все ли в порядке с нашим котом Алленом. Чтобы он легче перенес дорогу, я дала ему кошачьей мяты и немного переборщила. Но все хорошо, кот удобно устроился в своей переноске.
– Как скажешь, мисс всезнайка, - закатывает глаза мама и задумчиво улыбается, переводя взгляд вперед на бесконечное шоссе. Она улыбается и поддразнивает меня, а значит, пока не собирается отчитывать меня за наше последнее вынужденное бегство. У меня как будто гора с плеч упала. Но нужно быть начеку. Лучше даже не извиняться, чтобы не поднимать эту тему. Мои извинения только приведут к новой ссоре. Вот он, мамин урок: никогда не возвращайся на место преступления.


Обе стороны дороги тонут в густых зарослях всех оттенков – от лимонно-салатового до темно-зеленого, к шоссе подступают молодые березки, и высокие сосны, раскидистые дубы и широкие клены. Мир, окружающий наш коричневый «вольво», утопает в зелени под голубым небом, счастливый и умиротворенный.
– Детка, это… это только пока тебе не исполнится восемнадцать, хорошо? Пока я не буду уверена, что они не заберут тебя и не увезут далеко отсюда. Боже, только не это. Ведь семья твоего отца никогда не отпустит тебя обратно. Об женщину там принято вытирать ноги, как о бесправную половую тряпку. Я…
– Мам, я знаю. Я все знаю. Мы уже сто раз обсуждали это, - и тут я пользуюсь моментом. – Извини, что не надела солнечные очки. И что привлекла внимание того мужчины.
Она пристально смотрит на дорогу и прикрывает губы рукой – мне кажется, так она удерживает рвущиеся наружу слова, непонятно только, нежные или язвительные. На ее лицо набегает тень. Мама искоса бросает на меня взгляд – проверить, слежу ли я за дорогой позади нас. Я слежу.
– Люси, мне жаль, что нам приходится так жить.
Она хмурится и снова смотрит на дорогу. С тех пор как несколько месяцев назад у меня начались менструации, и мое тело и лицо сильно изменились, я заметила, что она хмурится все чаще и чаще. Может быть, мне только кажется, но в последнее время она смотрит на меня все реже и реже, словно ее ранит один только мой вид. Или так только кажется.
– Мам, ну серьезно. Я все понимаю.
Так и есть, я все понимаю. Мой отец – влиятельный иностранец из аристократической семьи с обширными связями. Мама не говорит, из какой он страны, потому что не хочет, чтобы я начала искать информацию в интернете и паниковать. Она и фамилию его не называет, потому что по ней легко определить его происхождение. Он живет там, где у женщин нет законных прав на их собственных детей. Однажды отец уже пытался украсть меня, но у мамы тоже был план и свои обширные связи. Мне было два года, когда она выкрала меня обратно, и мы сбежали. Теперь мы живем под новыми именами, кочуя из штата в штат. Мы даже не меняем свои фальшивые удостоверения личности. Во-первых, мне нужно переводиться из школы в школу, а во-вторых, раздобыть эти удостоверения очень непросто.